Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 53)

— Боря, ну где же Зина?

Валя, Зина, Валя, Зина — эти имена он повторял еще много лет спустя, когда что-то расклеивалось в его жизни и было тяжело на душе, — Валентина! Зинаида! В этот их безумный, бешеный, сдвоенный ритм он — мальчишка, младенец, птенец, младше их на целую вечность, года на два, на три, — вошел естественно и органично, он был впущен, его приняли и ободрили. Он вдруг необычайно быстро стал расти, словно намереваясь догнать сестер в их возрасте, и скоро из апатичного, полусонного, рыхлого стал подтянутым и загорелым, легко научился плавать и даже топил как-то Валю с Зиной в местной речке, вызвав бурный переполох у мам, сидящих на берегу, и у щенка Тузика, который кинулся в воду, видимо, затем, чтобы спасать сестер, но только прибавил брызг, шума, смеха и криков. Разгневанные Валя с Зиной, которые плавать не умели, потом целый день не допускали Бориса к себе и только фыркали, поедая крыжовник из стеклянной банки на скамейке в саду, когда он, пристыженный и опечаленный, проходил мимо. Но зато каким полным и удивительным было прощение! Вечером, неслышно подкравшись к сараю, где он что-то мастерил, они стали его щекотать, обливать холодной водой из специально прихваченных алюминиевых кружек, а потом целовать в каком-то неудержимом порыве нежности и вихрем кружиться, взявшись с ним за руки, по двору.

Нигде и никогда больше, ни в университете, ни на работе в НИИ, ни в семейной жизни, не понадобились от Бориса Мироновича уже такие силы, такой всплеск энергии, такое радостное возбуждение, — вплоть до того, что временами его бил настоящий озноб, — которые бурлили в нем в то лето. И когда много позже Борис Миронович читал в Евангелии, как иудеи, подступившись к Христу, спрашивали у него, за кем из семерых умерших братьев будет после воскресения замужем женщина, которая им всем была женой, и слышали в ответ, что там не женятся, не выходят замуж, а пребывают как ангелы, — то он думал с досадой, что нет в христианском раю чего-то такого, что просто необходимо ему для ощущения счастья. Не в браках, конечно, дело, но неуместным и ненужным там как раз и оказывался тот порыв, то растворение в ритме, движении и любви к жукам, щепочкам, прогретой на солнце деревянной скамейке, розовым платьям в пятнах от раздавленной малины (это Зина, кажется, уронила на платье банку с ягодами?) — память о которых он хранил как драгоценность.

Ему представлялась в снах языческая радость их общих плясок-кружений, их бега друг за другом, их таинственных поисков в окрестностях какого-то пропавшего клада, — девчонки все выдумали и долго морочили его с этим кладом. Не эти ли впечатления впоследствии как-то отразились на вы боре им темы курсовой работы на истфаке «Отголоски языческих обрядов в Киевской Руси X–XI веков» и на последующих его научных интересах, сосредоточившихся на славянской мифологии?

Куда делись сестры? Как он их потерял? Почему они его оставили, отпустили руки, и он не пляшет с ними вместе тех неистовых плясок?

Зина, кажется, так и не вышла замуж и живет где-то в Туле, а Валя однажды встретилась ему у Курского вокзала, но или сделала вид, что не узнала, или действительно не узнала, а он было бросился к ней, немного стыдясь наметившейся лысины и седины.

Всё, что его привлекало в жизни, что манило и таило в себе радость, — всё было где-то там, в глубине воспоминаний, в прошлом, в протекшей истории. И разрозненным племенам суждено было сплотиться в единое мощное христианское государство, а ему встретить свою Анну Евдокимовну, учительницу труда в младших классах. Но почему? Почему так? Где тут справедливость? В чем тут логика?

Кажется, у Гесиода была версия об обратном ходе времени. А на Руси ушедшие века называли передними, они шли впереди всех, они торжествовали…

И проснувшись в кровати сына под бешеный крик жены и стук в дверь — Борис! Обязательно купи в продмаге молоко, слышишь? Обязательно! — он отчетливо представил, что прошлое и будущее поменялись местами, время сделало круг и вернулось к исходной точке. И под звуки «Весны священной» племена и народы вновь рассеялись по лицу земли. Под свои громадные дубы разбежались Кий, Щек и Хорив и их прекрасная и нежная сестра Лыбедь. А Бориса Мироновича подхватили смуглые горячие руки сестер — Зины, той, что с лукавым взглядом, и Вали, той, что картавит и морщит нос, когда смеется, — и они закружились, закружились, закружились, зажмурившись от страха и надежды.

Возвращение

Вдруг почувствовал, что еще минута — и взорвется, взлетит в небо, как пробка от шампанского, выскакивающая из бутылки вместе с холодными сверкающими брызгами. Такая невыносимая обида. Какая обида? Зарапортовался совсем! Холодные брызги запали в сознание. Отправился в ванную и подставил голову под струю — специально спустил, чтобы похолоднее, потом, не вытирая волос, почти завесивших глаза, уставился в зеркало над раковиной.

Боже, какая отвратительная физиономия! И еще эти усы! В детской книжке с картинками был точно такой кот, ухмыляющийся, мерзкий. Судорожно намылил усы и стал их сбривать безопасной бритвой. С волос стекала вода и попадала в рот, оставляя вкус мыла. А интересно, хватило бы у него духу застрелиться? Где взять оружие? Господи боже, но почему, почему стреляться? Что случилось?

В прихожей раздался звонок — он машинально кинулся к трубке, бритву с забившимися рыжеватыми волосками все еще прижимал к щеке — и резко, со звенящими нотами в голосе ответил теще, что моли у них не имеется, а если бы даже таковая водилась, то плевать он хотел на эти аэрозо… Когда раздались гудки, хотел было перезвонить теще, чтобы извиниться, но махнул рукой и застыл возле телефона, додумывая мысль об оружии. Где взять? А если просто в окно? Все-таки шестой этаж. Возле телефонного столика образовалась лужа, и в ней плавали рыжеватые волоски, упавшие с бритвы. Алена будет бурчать, что связалась с неряхой, пусть и семи пядей во лбу. Почему его все хвалят? Умный, талантливый, талантливый, умный. А работа дурацкая, и денег мало платят, хотя настрочил уже третью плановую книгу.

Возле телефонного столика тоже маячило зеркало. Покосился. Один ус был уже сбрит, другой нагло топорщился. Вот было бы здорово в таком виде и сделать доклад. Пусть полюбуются. Ну почему, почему у него такое несносное лицо? Разве он может кому-нибудь понравиться? Жена говорит, что он симпатичный. Высокий, сильный, крепкий, сильный, высокий, крепкий. Разве он может кому-нибудь понравиться? А зачем, черт побери, ему кому-нибудь нравиться? Пусть уж лучше он никому не нравится. Но жене-то он нравится. Наверное, температура сорок. Или пульс сто двадцать. Или инфаркт.

Вернулся в ванную и стал сбривать второй ус, а потом со стоном, полузажмурив глаза, принялся за волосы. Сначала кромсал их ножницами, потом сбривал бритвой и немного порезал себе голову сбоку. Пусть будет уродом. Пусть уж тогда он будет уродом. Всё равно. Всё всё равно.

На столе в комнате лежал бумажный календарик. Он отметил сегодняшний день красным карандашом — всё. С сегодняшнего дня — всё. Никакого детства. Никаких самоубийств. Работа — главное. Нужно писать четвертую книгу. И сын. У него же есть сын. Как это он забыл? Он же счастливый человек — у него все есть: и сын, и работа, и жена, и даже теща. Он застонал и свалился в кресло. Здесь просидел, скорчившись, до трех часов, погрузившись в какое-то полуобморочное оцепенение.

Перед докладом стоял в коридоре института и демонстрировал всем желающим свое уродство. Женщины в основном одобряли. Его хвалили за смелость, кое-кто удивлялся и ахал, но в целом прошло как «маленькая шалость», в духе современной молодежи, правда, он уже несколько староват для таких шалостей, но нынче все работают под молодежь, стараются, как говорится, не отстать. Заведующий сектором его благодушно похлопал по плечу, а он дернул плечом и отвернулся.

Ксения Петровна сидела в углу, далеко от него. Она надела очки с темными стеклами, и он не мог понять, достаточно ли он для нее уродлив. Видимо, ей было холодно. Она завернулась в ажурную шаль, как в кокон. В докладе он несколько раз с ожесточением нападал на одну из ее недавних работ. Когда он, скривив губы в усмешке, назвал ее имя в третий раз, она встала — он это почувствовал ноющей кожей головы, хотя и не смотрел в ее сторону, — и тихонько выскользнула из зала, взмахнув шалью, как крылом. Покурить — успокоил он себя. Но она не возвращалась.

Конец он скомкал и, еле вытерпев чинное и занудно обстоятельное обсуждение и даже, кажется, прервав на полуслове какого-то солидного литературоведа, кинулся вниз по лестнице в закуток, однажды ею показанный. Когда-то они вдвоем там курили и едва не задохнулись от совместного дыма. Рывком открыл дверь темной душной комнатенки с окошком, едва выступающим из-под земли, в котором видны были только ноги проходящих.

— Вы здесь?

Она и в самом деле притулилась на стуле в углу и курила, положив ногу на ногу. Юбка была из какой-то очень плотной бордовой материи. Если бы он увидел эту материю в магазине, он бы всю ее купил. На все деньги бы купил. Господи, какое детство!

— Вы обиделись?

— Да что вы, Сережа. Присаживайтесь! — Она слегка подобрала юбку, освобождая ему место, и незаметно (но он заметил) скользнула глазами по его обритой и порезанной голове.