Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 55)

Библиотекарша старательно, низко нагнув к бланку рыжую гладкую голову, вписывала в него название книги. Сейчас спросит, — а это интересно? Но не спросила. Зачем-то прошла, действительно немного прихрамывая, — может быть, просто отсидела ногу, — в тесное, завешанное полками соседнее помещение и вернулась, обдав его запахом духов. Видимо, только что надушилась. Местная Клеопатра? Он расписался в карточке и взял Борхеса, сожалея о старых столичных журналах и даже о детективах. Вечера здесь были длинные и скучные. Сейчас скажет, — приходите как-нибудь вечерком поболтать, — но не сказала.

Утром ему принесли телеграмму: «Наташа не набрала Москве жарко дымно. Приезжаем». В последней фразе ему послышалась интонация вопроса, и немного отлегло от сердца, а что «не набрала», так этого и следовало ожидать от девчонки, которая не ночует дома. Вот и эта, наверное, не ночует — телеграмму принесла рослая светловолосая девица, в которую он по вчерашней инерции вгляделся. Глупа, белозуба, в цветастой короткой юбчонке. Видимо, школу благополучно отсидела — и резвится на просторе. Он хотел было дать ей мелочь за труды, но раздумал. Еще скажет, как дочь, — дяденька, вы случаем не офонарели? Пока он читал телеграмму, девчонка вертелась перед его глазами, разглядывая пустую веранду с шатким столом и не менее шаткой табуреткой. Или чего-то ждала, или просто бездельничала.

— Мало работы?

Он спросил, улыбаясь, чтобы вопрос не прозвучал как нравоучение.

Она посмотрела на него с придурковатым любопытством, обнажив острые, как у собаки, зубы, соскочила с крыльца, села на велосипед, оставленный в траве, и укатила по направлению к райцентру.

В этот день он ходил на пруд, то есть на самом-то деле пруд был только предлогом — ему хотелось вблизи посмотреть на громадную красную трубу, испускающую облачный дым. Труба эта находилась рядом с магазинчиком и прудом, поэтому, когда местные шли на пруд или в магазин, — они говорили — айда на кирпичный. Он не сразу даже разобрался в этой подмене. Пруд оказался маленькой убогой канавкой, заросшей разнообразнейшими травами, но без единого деревца по берегам. Вблизи стояли какие-то низкие, серые строения, наполовину обнесенные кирпичной стеной. Людей видно не было и вообще это место производило впечатление необитаемого и гиблого. В центре этих заброшенных построек возвышалась красная труба, из которой на сей раз ничего такого не выбрасывалось. В пруду кто-то купался. Видимо, местный мальчишка. Он подошел ближе, раздумывая, не искупаться ли самому. Когда вгляделся, то оказалось, что купается женщина — она уплыла на другой конец жалкой лужи и стояла у самого пенистого берега.

Библиотекарша, — подумал Эдуард Григорьевич, но тут же понял, что ошибся. Это была девчонка-почтальонша. Отсутствие купальника ее, видимо, нисколько не смущало, — она и не подумала присесть в воду. Да еще купается в такой грязи. Тут ведь явный промышленный сток, даже гуси пренебрегли. Делая вид, что не замечает прекрасной купальщицы, он пошел к себе. Вопрос о воздухе оставался открытым. Эта ли труба — главный отравитель или есть что-нибудь еще? В какой степени вредно производство кирпича? Да и почему там так тихо? Может быть, все производство уже свернули и перевели куда-нибудь в Сыктывкар, а из Сыктывкара сюда направили колонну грузовых автомашин или вагон гвоздей?

Дома он подошел было к шаткому деревянному столу, на котором лежала на всякий случай писчая бумага, — но почувствовал удушье и боль в сердце и поспешно отошел. Вечером сидел на веранде, пил купленное у соседки молоко, заедал его каменным черным хлебом и не думал ни о чем.

Этой ночью он, кажется, ее разглядел; она стояла в воде, отвернувшись, видна была лишь слегка сутулая узкая спина в брызгах воды. Подсматривать было очень неловко, но и не смотреть не хватало сил. Она обернулась. Он уловил испуг и негодование в яростных глазах — прямо античная Артемида, и… Нет, на этот раз труба не возвестила о его казни. Просто кто-то хозяйничал в саду, а нервы были так напряжены, что реагировали на малейший чужеродный звук. Он выбежал на крыльцо как был, в трусах. Девчонка-почтальон ползала вдоль забора у кустов крыжовника и срывала ягоды в большую плетеную корзину.

— Вы же не рвете!

Она едва повернула в его сторону облупившийся на солнце нос. Он пожал плечами и пошел досыпать (было часов шесть), но через полчаса, не утерпев, все-таки вышел в сад, уже более одетый — в шортах и футболке. Похитительница ягод все еще ползала вдоль кустов, наполняя теперь целлофановый пакет.

— Зачем тебе столько?

— Это вам, городским, не надо. А нам пригодится.

Она засмеялась, сверкнув острыми собачьими зубами.

— А расплачиваться?

— А что, и расплачусь, и расплачусь.

Он был сам не рад, что затеял с ней, какой-то полуидиоткой, эту рискованную игру с «расплатой». Ничего ему от нее не нужно. Самое интересное, что действительно было не нужно, словно все инстинкты притупились. А девчонка, казалось, только и ждала момента, чтобы «заплатить». Вспрыгнула к нему на веранду, завертелась, стала вынимать из кармана короткой цветастой юбчонки какую-то мелочь пополам с шелухой от семечек, приговаривая, что крыжовника нынче у всех много и он совсем бросовый товар.

Эдуард Григорьевич едва отмахнулся от ее медяков, и девчонка, прихватив корзину и полный пакет, побежала в сторону райцентра, сверкая зубами и коленками.

— Вы ей уши-то надерите, — посоветовала соседка, отливая ему в кружку молоко. — Моду взяла воровать где ни попадя. К Нине Хреновой на огород забралась — так та на нее собаку спустила. А потом на рынке городском торгует. Оборотистая девка.

— А вы откуда знаете, что у меня… что она у меня?.. — пробормотал Эдуард Григорьевич, — пораженный.

— А в деревне все про всех знают, — заключила соседка и посмотрела добродушно.

Он расплатился, взял кружку и у себя на веранде бездумно и блаженно выпил чуть теплое молоко все с тем же твердокаменным и безвкусным черным хлебом, который добывал в местном магазинчике. Кроме хлеба, он мог разжиться там довольно вкусными шоколадными пряниками, мармеладом какого-то местного производства, сплошь состоящим из сладковатого желе, спичками и подсолнечным маслом. Но каждый день, как и в городе, была надежда, что что-нибудь «выбросят». Он пристрастился чуть ли не ежедневно после завтрака ходить «на кирпичный», то есть к магазинчику, где порой заставал маленькие шоколадки или рыбу минтай, которую приспособился жарить на подсолнечном масле, почти не очищая.

Он находился в том душевном и физическом состоянии, когда больше всего хочется отупеть, погрузиться в органику жизни, в ее мелочи и повседневное течение, уйти от сложностей и неразрешимостей, которые захлестнули в городе. И в сущности, здесь, в этой еще недавно неизвестной ему деревеньке он почти обрел то, что искал, если бы не дымы, маячившие на горизонте и окружившие кольцом эту благословенную местность.

«А может быть, все не так страшно? — думал он, возвращаясь из магазинчика с коробкой конфет изготовления какой-то местной фабрики, что не сулило ничего хорошего. — Может быть, это допустимая норма загрязнения».

Все его страхи маниакально слились теперь в проблему воздуха, который у горожан почти отняли и вот добрались до деревни. Ему порой казалось, что если можно будет хотя бы дышать, просто дышать, то все еще не так плохо. Но за свободу дышать, причем дышать чистым воздухом, — нужно было бороться.

На этот раз, когда он подходил к магазинчику, из трубы «кирпичного» валил облачный серый дым, правда, в воздухе не пахло аммиаком, но и аромата лугов не ощущалось. Что-то было в этом очень зловещее. Он решил пойти в библиотеку и прочесть про производство кирпича. Надоели полная неизвестность, неясность, глухой страх. Вечером, когда чуть посвежело и с лугов подул ветер, — он вышел из дома. На его крыльце кто-то лежал. Лежащее тело чуть шевельнулось и показалась лохматая голова, заплетающимся языком произнесшая: «Ты к ей?»

Эдуард Григорьевич брезгливо обошел распластавшегося на крыльце человека.

— Домой идите.

И услышал:

— Чтоб к ей ни-ни. Застрелю.

Рука с черными от грязи ногтями приподняла над головой что-то вроде ружья. Все это казалось даже забавным, напоминало пародию на плохой детектив. Надо было в прошлый раз взять их почитать, чтобы уяснить логику действия в подобной ситуации. Пока что он просто промолчал.

Лежащее тело вновь пошевельнулось.

— Мил-человек, а стаканчик не поднесешь?

Эдуард Григорьевич, может, и поднес бы — из человеколюбия — да было нечего подносить, и он, не оглядываясь, последовал в сторону библиотеки. А оглянуться хотелось — лохматый мог и выстрелить из ружья ему в спину. И как этот субъект догадался, что идет он к «ей», то есть не к ней, конечно, а в библиотеку? Неужели соседка права, и здесь, в этой деревне, нет ничего тайного? Прекрасный возникал сюжет для разговора — А знаете… вас тут с ружьем охраняют! Но как-то не вязалась эта лохматая голова с библиотекаршей, хотя тем «р-романтичней».

Дверь и окно библиотеки были распахнуты настежь. Как не боится сидеть здесь одна? Он увидел ее в окне издалека, — неподвижно сидящей за столиком, а она, вероятно, видела, как он подходит. Почему-то сердце сжалось от грусти по этой чужой, проходящей жизни — вот здесь, в этом уродливом, никому не нужном, душном строении. Сидит здесь целыми днями и уже не читает, а просто смотрит в окно. Он так себя взвинтил, что даже забыл сюжет с огнестрельным оружием. Только начал, — А знаете… — и сбился с мысли. Пошлость какая-то… В ее взгляде читалось прямо неестественное равнодушие. Хоть бы для приличия улыбнулась. Есть же профессиональные правила!