Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 56)
— Принесли?
— Что, простите?
— Книгу принесли?
— Ах, Борхеса? Нет, я кое-что из него выписываю. Мне нужно по работе.
Сейчас спросит, — а чем вы занимаетесь? В карточке проставлено, что журналист, но можно ведь уточнить, это же так всегда интересно для нелитераторов! Но не спросила. Тогда Эдуард Григорьевич прямо приступил к делу:
— Я хотел бы узнать что-нибудь про кирпичное производство. Нет ли у вас какой-нибудь литературы? У вас тут возле магазинчика порой такие дымы…
— Вы все об этом. — Она провела рукой по глазам. — Нет у нас ничего про кирпичное производство.
— Ну тогда скажите мне сами. Вы-то наверняка знаете. Это опасно для здоровья? Понимаете, сюда должны приехать мои жена и дочь…
Она перебила:
— Да, да, да…
Встала и, абсолютно не прихрамывая, — видимо, тогда просто показалось, — пошла за перегородку, а вернувшись, обдала его терпким запахом духов.
— Конечно, опасно. Как все на свете. Просто нужно выбрать свои опасности.
— А вы здесь как очутились? — внезапно переменил он тему.
— Вы ведь тоже очутились, — сумела она ответить, не ответив.
— Вы из Питера, да? Там такие же гордые и холодные дамы.
— Вы хотели меня поддеть. А я действительно из Питера. А дальше — просто. Вышла замуж и оказалась тут.
— И муж охраняет вас с оружием в руках.
— С каким оружием?
Она посмотрела в открытое окно с таким выражением, точно его тут не было. Подобное равнодушие его уязвляло. Могла бы спросить, что идет сейчас в «Табакерке» на Чаплыгина, что поделывают бывшие московские художники-авангардисты Кабаков и Янкилевский, какое впечатление при близком общении производят Василий Аксенов и Андрей Битов, что он думает о международном терроризме и каково его мнение о возникшей в стране ситуации. Да мало ли что можно узнать у человека, приехавшего в страшную глушь из столицы, вращающегося в самой гуще событий, все узнающего одним из первых!.. И вот — ни одного вопроса. Впрочем, нет, все-таки один задала:
— Вы что-нибудь брать будете?
— Возьму, — буркнул он. — Давайте-ка ваши детективы.
— Они уже выданы.
— Ну, тогда… — Он запустил руку на полку со столичными журналами и, не глядя, извлек какой-то чуть ли не доперестроечный «Новый мир» и далеко не юную «Юность». — Вот.
Она, низко склонив гладкую рыжую голову к формуляру, вписывала журналы. Ее отрешенное спокойствие его бесило.
— Да, странные у вас тут поклонники.
Она посмотрела в окно и ничего не ответила…
Соседка — «молочная тетушка», как он ее мысленно называл, — наливая ему молоко, сказала:
— А Кирюха-то ревнует Наташку. Сказывали, с ружжом к тебе заявлялся.
— Какой Кирюха? Какая Наташка? Кирюха случайно не этот? — Эдуард Григорьевич сделал жест руками, каким изобразил бы обезьяну, спускавшуюся с дерева.
— Один у нас тут такой. Пастух. Малый с придурью, но Наташка и такого не пропустит.
Наташка — это девчонка-почтальон, — догадался Эдуард Григорьевич. Как, однако, глупо получилось с библиотекаршей, — намеки тонкие на то, чего не ведает никто. Все твердил ей про какое-то ружье, насочинял в уме целую балладу…
В его дворе почтальон Наташка рвала крыжовник уже не таясь, не ранним утром, как прежде, а средь бела дня. Видно, сделала вывод, что с ним можно не церемониться. Он подскочил к ней сзади и потряс за плечи довольно энергично. Она выронила корзинку и завалилась в траву, но тут же вскочила и захихикала, отряхивая короткую юбчонку.
— А что, нельзя? Жалко вам, что ли? Да они у вас все равно пропадают, осыпаются.
— Ты бы хоть спросила.
— И спрошу, и спрошу. Вот вам.
Она вынула из кармана юбчонки смятую, растерзанную телеграмму. Он прочел: «Выезжаем автобусом. Будем двадцатого вечером». Завтра. Ощущение было такое, будто его окружили и бежать некуда.
Девчонка, между тем, вновь села на корточки, собирая ягоды в корзину еще больших размеров, чем прежняя. Торопилась, видно, собрать до приезда женщин.
— А расплатиться? — вяло спросил он.
— Это пожалуйста, это сколько хотите.
Она вскочила и побежала к веранде, нашаривая что-то в кармане юбчонки. Он поплелся за ней. На крыльце она споткнулась, он поймал ее за край юбчонки, та затрещала и стремительно упала к ее ногам. Девчонка глупо захихикала, потирая одну загорелую, в ссадинах, ногу о другую, и обернулась к нему выжидательно. Трусики были из того же материала, что и юбчонка — в розовый цветочек. Он сделал движение к ней и остановился, словно в параличе.
— Вот порвали мне хорошую вещь. Она денег стоит.
Девчонка уже пыталась приладить юбку, отыскивая острыми белыми зубами конец лопнувшей резинки.
— Ты приходи… сегодня попозже… — сказал, не глядя на нее, словно вовсе и не ей, — и вошел в дом. В окно он видел, как она бежит с полной корзинкой к калитке…
Ноги сами несли его к библиотеке. Откуда, ну откуда это чувство, что он об этой женщине все знает? Знает все те «милые мелочи», которые превращают жизнь в нежизнь. Наверное, замужем за местным агрономом, которого когда-то случайно занесло в Питер, или за учителем здешней школы. Тут ведь, должно быть, есть школа. И какие-нибудь бедолаги в ней же преподают! Но зачем, зачем она вышла замуж за этого ужасного агронома или за такого вялого, безвольного и бесталанного человека, который не смог ей предложить ничего другого, кроме умирающей деревни с дымами вокруг? Да и эту ее убогую библиотеку не сегодня — завтра купит под продуктовый склад какой-нибудь новый русский, а книги выбросят на помойку. Скажут, время такое! Людей не жалеют, не то что книги! Прежде в ее жизни был хоть какой-то смысл, а теперь? Она одинока, брошена, несчастна! Муж уехал в Москву и нанялся на стройку, а она назло ему осталась здесь. У нее маленький ребенок! Да нет у нее никакого ребенка! Она совершенно одинока, почти как он в своей Москве. И она несчастна. Она…
Так можно было фантазировать до бесконечности. Главное, что он внезапно понял, до самых глубин прочувствовал, пропустил через себя причину ее странного равнодушия, ее безучастности и нежелания вступать с ним в какой-либо контакт. Она устала, она бесконечно устала. Устала и разочаровалась, совсем как он! Она затаилась, спала, и действительность ее как бы не касалась. О, она была той самой спящей красавицей, о которой написано столько сказок! Он представил себя и ее вечером на веранде его деревенского дома. Можно было сидеть тихо-тихо. Просто сидеть рядом в темноте. И это было бы счастьем.
Она смотрела в окно, сидя на своем привычном месте, и на его появление не отреагировала. Он заготовил фразу, но забыл какую. Почему-то они не поздоровались. Она пошевельнулась, чуть приподнялась на стуле и не глядя сняла с полки кипу каких-то брошюр.
— Я тут вам подобрала. У меня сильные подозрения… В общем, боюсь, что вам придется изучать материалы по радиоактивности. Тут о некоторых аналогичных случаях у нас и за рубежом.
Странно, но на него это известие почти не произвело впечатления. Он смотрел не на брошюры, а на ее руку — длинную, в веснушках, почти без загара, с узким запястьем и узкой ладонью. Удивительно красивую.
— Имя? — спросил он.
— Что?
Она держала в руках брошюры, и взгляд ее, как всегда, ускользал.
— Как вас зовут?
— О, у меня необычное имя, древнееврейское — Авиталь. В детстве звали Витой. И до сих пор иногда так зовут…
— Ви-та, — повторил он, разделяя слоги, повернулся и пошел к выходу, но с порога вернулся и безмолвно взял из ее рук брошюры.
— Погодите, я оформлю.
И снова это низко склонившееся над формуляром чуть веснушчатое бледное лицо, не то расцветающее, не то увядающее.
— А подушиться пойдете?
Она вдруг улыбнулась, да так, что стало несомненно — расцветает.
— Мне все кажется, что здесь пахнет затхлостью. Вот я и перебиваю этот запах духами.
— Правда? А мне кажется, здесь чудесно пахнет.
Они вдвоем рассмеялись, но уже чуть-чуть отчужденно и испуганно, словно боялись излишней близости и каждый уже уходил в свой сон, не желая, чтобы ему мешали его досмотреть. Принц из сказки, кажется, должен был поцеловать заколдованную спящую принцессу, но он не был принцем и сказкам не верил…
А ночью было душно, странно, муторно — и необыкновенно. Он шептал ей: Вита, Вита, Вита, — и она почему-то дико взвизгивала. А кто-то за окном с ревом проносился на мотоцикле с включенными фарами, сверкающими прямо в окна дома, и постреливал из ружья. Звук, во всяком случае, был такой…
Ему снилось, что он идет по высохшему руслу когда-то полноводной реки. И вдруг с ужасом понимает, что воздух выкачан. Воздуха нет, нет зелени, деревьев, нет совсем земли, воды, солнца, — тех поразительных стихий, из которых был некогда сотворен подлунный мир, — а есть только прозрачная среда, которую древние называли вакуумом. И вот этот вакуум заполнил теперь все жизненное пространство. И странно, Эдуард Григорьевич в нем существует, не умирает…
На автовокзале он встретил жену с дочерью. А на следующий день вся деревня из-за заборов наблюдала, как Эдуард Григорьевич, высокий и светлобородый, совсем не похожий на местных мужичков, тащит в двух руках по чемодану, а по бокам идут две нарядные городские бабенки, обе в темных очках и с листиками на носу.
Кое-кто видел также, как он, поставив чемоданы на траву, забежал в местную библиотеку с кипой каких-то книжек и выскочил оттуда через несколько минут со странно дергающимся ошалелым лицом. Особенно дотошные жители слышали даже, как та бабенка, что чуть постарше, спросила: зуб болит? На что он просто махнул рукой.