Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 50)
И он тоже, он тоже, — она видела, — радовался ее приходу и расспрашивал про Зинаиду Ивановну, тетю Зиночку, которая, — спасибо ей преогромное! — помогла пристроить Даньку в детский садик. Понимаешь, это возле нашего дома. Очень удобно. В самом деле, теперь Давид Моисеевич мог приводить Даньку домой в перерывах между приемом пациентов. Однажды, торопясь к доктору, Зоя видела, как тот тащит своего Даньку на закорках, пренебрегая лифтом, вверх по лестнице. Назревал какой-то, еще советский праздник. Из нижней квартиры по радио на весь подъезд надрывался Кобзон. И оба они, отец и сын, так же безумно, отчаянно хохотали, как хохотала она с Давидкой, рассказывающим о самородке-мужичке и его «гонораре». Зойке, тогда заканчивающей финансовый институт, нестерпимо захотелось снова стать маленькой, как Данька, чтобы Давид Моисеевич и ее носил на руках, и ее за что-нибудь пожалел. И еще ей сделалось немного обидно, что Давид Моисеевич так смеется не только с ней. Но она не становилась маленькой — она взрослела. Полнела, что ей очень не нравилось, хотя подружка Машка говорила, что полнота ей к лицу. Но сама-то Машка была худенькой. Подружка исчезла где-то в недрах объединенной Германии в качестве «гувернантки», а проще — няни, подхваченная четой новых русских, решивших, что в России им делать больше нечего…
Фирма «Формоза»… Ах, неинтересно даже вспоминать! Зою Михайловну подставили, закрутили, запутали, а сами разбежались кто куда с большущими деньжищами. Ее чудом не посадили — помогла тетя Зиночка. Дала денег, а Зоя добавила своих. Все бы отдала, лишь бы отвязались. После всего этого ужаса Зоя целый день просидела дома на диванчике, дрожа всем телом и прижимая к себе кота Ваську. Кот тоже дрожал, очевидно, из солидарности. Чуткая животина! А вот Валерка проявился во всей красе! Не пришел даже к ужину. И не позвонил. А ведь мог сказать, что пришлось подменить Жорика или что остался отмечать чей-нибудь день рождения. Нет! Он просто заявился поздней ночью и не стал ничего объяснять.
Их соседка, одинокая любопытная старушка Полина Петровна, давно уже Зое рассказывала, что видела Валерку возле Бауманского рынка в обнимку с какой-то патлатой малолеткой. Может, родственница какая-никакая? Соседка с очевидным нетерпением ожидала Зоиного вранья, но та врать не стала. Нет у них такой родственницы! И не было!
Петровна испуганно забормотала, что, может, Валерка ей, слепой курице, примерещился. Может, другой какой мужчина, не сказать чтобы сильно, но поддатый и с усами. Усы-то Полину Петровну и смутили — уж больно похожи на Валеркины. Но, скорее всего, не Валерка! Однако Зоя была уверена — он. Надоело ему с Зойкой, равнодушной, погруженной в какие-то свои мысли и мечты, о которых мужу — ни словечка. Вот и появилась малолетка…
Семиклассник сын смотрел в гостиной телевизор и ничего не замечал. Так ему было удобнее. Он отгораживался от матери телевизором, уроками, дикой музыкой. У Зои Михайловны в тот день ужасно разболелись зубы, причем она не могла даже определить — внизу или наверху, слева или справа. Точно все зубы сразу нуждались в срочном лечении. И больше всего Зое хотелось помчаться к своему доктору, чтобы он ее излечил.
Излечил бы от этой нескладной жизни, от равнодушия к мужу, от приступов стервозности, когда она визжала и била посуду, от этой тупой ноющей боли в груди. И пусть, пусть бы Валерка ушел к своей патлатой! Зоя его бы не удерживала! Только все равно было чего-то жаль и хотелось, чтобы и Валерке стало больно и чтобы сын вбежал к ней испуганный. Хоть на минуту оторвался бы от уроков или телевизора, выключил бы свой компьютер, который они с Валеркой недавно ему купили, на редкость дружно…
— Опять не стерла помаду, негодница! Погоди, теперь уж я сам. Тебе, Зоя, нужно немного похудеть. Помнишь, какой ты пришла? Ну вот! Снова уставилась! Закрывай глаза!
И Зоя покорно закрывает глаза и отдается на волю этому удивительному доктору, который лечит, как любит, — столько заботливости и внимания в его живом лице, в его руках, пахнущих душистым мылом!
О если бы Зоин Валерка — прокуренный, грубый, резкий в словах и движениях — был хоть немного похож на Давида Моисеевича! Много-много лет ей снится Давидка, дядя Давид, ровесник ее отца, — но моложавый, веселый, подтянутый.
— Не хотел я тебя огорчать, но, кажется, придется тебе, Зоя, детка, искать другого врача. Данька пишет из Хайфы, что ждет нас с Линой этим летом. Да и Лина без него сильно скучает. А взрывают, так они теперь везде взрывают. Не убережешься! Так что я, знаешь, детка, отъезжаю.
— А как же… как же… как же протезирование? Мы ведь договорились, Давид Моисеевич!
Зоя еще что-то спрашивает, совершенно ненужное, глупое. И понимает вдруг, что погибла. Давид Моисеевич выключает бормашину, потому что Зоино крупное тело в темно-зеленом жакете, подчеркивающем доверчивую белизну кожи, всегда готовой покраснеть, сотрясают такие рыдания, каких сама Зоя не помнит со времен отрочества. Может, так она рыдала, отказываясь идти в районную поликлинику. Недаром даже ее не очень-то чувствительные родители поняли, что это не простой каприз. Доктор отворачивается и смотрит в окно на белые, засыпанные снегом крыши соседних ампирных особнячков. Как он не заметил, что их заново покрасили в желтый, синий, голубой? Нужно дать ей успокоиться и потом доделать. Иначе пломба выскочит, да, пломба выскочит на следующий день. Успокоилась? Ну вот и хорошо. Как твой муж терпит твои причуды? Найдешь другого доктора. Лучше, детка, лучше. Красивого и молодого. Сделает тебе настоящую американскую улыбку. Тебе какую поставить: подешевле или подороже? Тут, честно говоря, можно и подешевле.
Ах, ей все равно, все равно. Ей хочется закричать истошно, — Давидка, что ты будешь делать в этой Хайфе без Зои?! И что я тут буду делать без тебя? А как же тот зимний январский день, музыка по радио, наверное, Чайковский, такие нежные, грустные звуки, и мне, девчонке, становится все радостнее, все теплее?! И я гляжу, гляжу на лицо, склоненное надо мной. И потом столько лет — на службе, дома, даже где-нибудь на даче, в поле среди васильков — я все смотрю и смотрю на это лицо…
— Ты мешаешь, детка. Закрой глаза.
Доктор сдергивает с головы белую шапочку. Волосы почти совсем седые, но густые и курчавые. И когда он взлохмачивает их рукой, они дыбом встают над головой. Он высокий, очень худой и по-прежнему стройный. И глаза у него все такие же искристые и добрые, только теперь он работает в очках.
— Давид Моисеевич!!! Давид Моисеевич!!!
— Что, Зоя? Тебе удобно? Пощелкай зубами. Давай подложу бумажку.
Зоя кусает бумажку, а заодно уж и докторову руку — сначала чуть-чуть, а потом все сильнее. Странно, но он не отнимает руки.
— Щенки так играют. Я смотрю, ты у нас собака.
Он вытирает о белоснежный халат покрасневшую руку и быстро выходит из кабинета. Зоя, словно во сне, достает из сумочки помаду и зеркальце, красит губы, оставляет на столике конверт с деньгами и в задумчивости идет к дверям. Но тут задерживается и пугливо заглядывает в соседнюю комнату. Давид Моисеевич сидит на стуле, подперев голову той самой покрасневшей от укуса рукой. И лицо у него такое неузнаваемо печальное, постаревшее и такое растерянное, что Зоя совсем пугается и опрометью, как когда-то девчонкой, сбегает с крутой лестницы.
Чердачные страсти
Мастерская была в обычном жилом доме — на чердаке. «Черти водятся», — хрипло смеялся бородатый и сам смахивающий если не на черта, то на лешего уж точно художник Павел Косов, предупреждая приятеля, тоже художника Лешу Макина, что ступенька ненадежная. Шатается, гадина, да все руки не дойдут починить. Не споткнись, смотри. Впрочем, еще не пили. Если б выпили, ступенька могла бы и подвести. В особенности такого не твердо стоящего на ногах человека, как Леша. Художник, быть может, и не бездарный, да уж больно неудачливый, квелый, ничего не могущий сделать как следует — ни семью завести, чтобы уж и жена, и дети, и теща, и собака, как без собаки? Ни картину продать, ни дачу построить, чтобы было куда летом ходить на этюды. И детишки на речке. И жена довольна. Вот и бородатый, но разве сравнишь Павлову бороду с этой кислятиной на Лехином подбородке? Не растет, что ли? Был какой-то персонаж, у которого не росла, и ему советовали какие-то примочки, припарки. Вот именно, как мертвому. Когда же Леша выпил рюмки две водочки, то выяснилось, что и этого делать он не умеет — напился вдребезину. Непонятно было, как уйдет, — обязательно споткнется на лестнице и сломает себе, ну, что-нибудь — да сломает! Не провожать же! Павел вечерами привык работать, а не возиться с не умеющими пить мужиками. Договорился, что сегодня к нему придет немного попозировать соседка. Он ее видел несколько раз, но все в темноте подъезда, так что не мог бы даже сказать, молода ли. С недавних пор она стала убирать в их подъезде. Вчера он встретил ее моющей подходы к двери его мастерской на самой верхотуре дома.
— Вот, подрабатываю, — проговорила, слегка смущаясь и пряча руки, почему-то руки, а не глаза. Впрочем, и глаза, кажется, были опущены. В темноте не разглядел, да и не разглядывал.
— Деньги нужны?