Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 48)

А напротив меня сидела какая-то хлипкая особа и читала книгу в черном коленкоровом переплете, чуть шевеля бледными, слабо подкрашенными розовой помадой губами. Как неграмотная. Страниц она в этой своей книге не переворачивала. Я успел несколько раз выйти покурить, а она все застыла на какой-то странице с картинкой в виде надутого паруса, я видел его вверх ногами. Этот способ чтения меня заинтересовал. Я попытался прочесть название книги, хотя интерес был чисто спортивный — мне давно уже было не до художественной литературы. Не хотелось, чтобы вышеупомянутая особа заметила мои усилия, но она абсолютно не реагировала ни на меня, ни на мои движения, а я наклонял голову и сам нагибался, чтобы прочесть это совершенно мне не нужное название, которого, кстати, на переплете не оказалось. Поначалу я старался делать это незаметно, но, разозлившись, стал действовать довольно энергично — ноль внимания. Пожалуй, она даже не замечала, что в купе не одна.

Вгляделся в хозяйку книги. Такие мне никогда не нравились. Меня волнуют женщины, которые сами хотят волновать мужчину, прилагают к этому усилия, ходят к педикюрше и массажистке, красят волосы в светлые тона с какой-нибудь этакой «искрой», вовремя умеют показать колено, — словом, женщины, с которыми все более или менее ясно. Вот тебе красивая баба, ей нужны деньги, желательно, чтобы побольше, тряпки, парижские духи, она истерична, но это становится непереносимо лишь в момент, когда ты ее бросаешь, она глупа, но зато знает свой шесток и не лезет тебе советовать в твоем мужском бизнесе, она ревнива (впрочем, основания у нее почти всегда имеются). Но терпеливо воспитывает твое чадо, твоего веселого увальня, которого ты в нужный момент у нее отберешь, чтобы приучать его к настоящему мужскому делу. Таких женщин я знал, и поскольку они мне нравились, я уже успел расстаться с двумя такими и оставил в Москве третью, брак с которой оформлять не спешил.

На фоне тех эта вообще могла показаться не женщиной, уродиной какой-то — бледная негладкая кожа, какие-то неопределенного цвета волосы, спереди до безобразия гладкие, а сзади, наверное, собранные в допотопный пучок, но сзади я не видел, она сидела как пришитая. Хорош был, пожалуй, овал, что-то мне напоминавший. В ранней юности я недолгое время увлекался скульптурой и ходил в районную студию. Какой-то гипс из срисованных тогда она и напоминала. От безделья я пытался вспомнить какой, но не мог.

Книга выскользнула у соседки из рук и упала бы на пол, не подхвати я ее на лету.

— Возьмите.

Уставилась на меня, не понимая.

— Книгу возьмите. Ваша!

Я совал ей в руки жесткий черный коленкор. Тут наконец она сообразила и улыбнулась губами, к слову, не слишком-то ровно подмазанными. А дамам за этим нужно следить. На их губы смотрят (как вычитал я в одной из брошюр по макияжу моей предыдущей супруги). Я смотрел просто из любопытства. И беспокойства. Она напоминала привидение какое-то, чудом оказавшееся на земле, где все ему было в новинку.

— Дурацкая, — сказала и отбросила книгу в тот угол купе, где должны были сидеть наши попутчики, но не сидели, а шептались о чем-то в коридоре.

— Вам не нужна? — поинтересовался я не без язвительности.

— Что? — Она опять посмотрела так, точно не ожидала услышать в купе чей-то голос.

— Можно взять? — Мне захотелось доказать ей, что я все-таки тут присутствую и вполне материален.

— Ах, вы про книгу? Берите!

Широкий полетный взмах обеих рук, прямо как у балерины.

Я привстал и с непонятной для самого себя жадностью схватил ее книгу за шершавый коленкоровый переплет, а вот и страничка с парусом, читаю под ним странную какую-то строчку: «Бесплодна и горька наука дальних странствий». Что-то не слыхал про такую науку. География, что ли?

— Забираю, раз вам без надобности.

Я говорил нарочито грубо, чтобы до нее дошло, а то она все витала где-то.

— Берите! — И смешок, сопровождаемый все тем же полетным взмахом обеих рук. Блузку бы ей пошикарней, — выглядело бы совсем неплохо.

Я засунул книжку в чемодан, думая полистать в гостинице между делами.

Предложил ей превосходную, привезенную мною из Канады — там один из наших филиалов — сигарету, но она скривила губы и отвернулась к окну, точно сомневалась, стоит ли со мной иметь дело. А стоило. Все на ней было дешевое, не фирменное. Ей бы в хорошие руки.

— Язык знаете?

— Что?

Каждый раз словно забывает, что не одна в купе, и пугается звуков моего голоса. Из-под выреза серенькой блузки у нее чуть виднелось что-то черное, бретелька, наверное. У моих бабенок это был бы сознательный прием. А тут мне представилось, как она впопыхах утром собиралась, как даже в зеркало не взглянула, выбегая с чемоданом на улицу.

— Язык знаете?

Ей нужно было повторять по нескольку раз, она была в какой-то отключке.

— Птичий? Знаю. И человеческий, но похуже.

Я молчал и смотрел на нее. Она встряхнулась и уже серьезнее проговорила:

— Вы, наверное, про иностранный?

— Вот именно.

— Знаю итальянский. Даже переводила немного. Стихи…

Я и прежде догадывался, что поэтесса, уж очень не от мира сего.

— Прекрасно. У меня есть приятель. Сотрудник нашей фирмы. У него жена живет сейчас в Италии и ищет для детей… — я подбирал слово, чтобы ее не отпугнуть, — гувернантку, — лучше, кажется, не было. — Состоятельные люди. Платить будут в валюте. Вы куда сейчас едете?

— Я? — Она заметалась, словно я спросил о чем-то мало ей известном, и растерянно улыбнулась. Но второй раз спрашивать мне не пришлось — она уже вслушалась в мой голос. Спокойный. Неторопливый. Уверенный. И ухватилась за него с жадностью, как я за ее книжку.

— Еду к двоюродному брату, под Петербург… Только я не успела дозвониться. Не уверена, там ли… Мы в детстве дружили… Летом в парках…

— А кроме двоюродного брата?

Ее глаза, в общем-то довольно узкие, вдруг метнули в меня целый пучок огня. Не удостоив ответом, она отвернулась к окну, где была все та же всегдашняя российская муть — хмурый мелкий дождик, мокрые коровы на лугах, косые деревянные строения…

— В Милане находится филиал нашей фирмы, — мой голос был все так же спокоен и невозмутим. — Мне недавно прислали факс, что нуждаются в переводчике. Кажется, это был бы неплохой вариант для вас.

Она с живостью повернула голову от окна, коснулась рукой выреза блузки и, нащупав бретельку, покраснела и поспешно ее упрятала. Я следил за ее движениями.

— Вы… Простите, как вас зовут?

Это был первый ее вопрос, обращенный ко мне. Думаю, что она к этому моменту уже не только слышала мой голос, но и определила, что я в самом мужском расцвете и у меня «хорошее мужское лицо», как обычно говорят о таких лицах. Это не похвальба.

Я долго себя изучал. Я стараюсь следовать — в прическе, в мимике — американским образцам. Мне нравятся американские лица, особенно лица бизнесменов. Они располагают к себе, и в них не за что зацепиться — не то что у наших, то какой-нибудь хохол торчит на голове, то бородавка не на месте. Лица деловых людей — вроде бы вполне открытые, улыбающиеся, доброжелательные, но ничего на них не прочтешь, ни о чем личном не узнаешь, ни о какой слабости, или беде, или предрасположенности. Вот с этим у меня был небольшой прокол. В решающие минуты сделок мне трудно было сохранить равнодушно-приветливое выражение лица, я не мог скрыть волнения, злости, разочарования. Вот и сейчас нужна была маска полной бесстрастности, а я зачем-то проявлял заинтересованность, даже волновался…

Итак, она поинтересовалась, как меня зовут. Я вынул из куртки визитку с именем, факсом и телефонами офиса. Она тоже назвала себя. Людмила Георгиевна. Людмилы в моей жизни никогда не было. Была, правда, одна учительница литературы в старших классах, которой понравилось выставлять меня из класса за «наглое поведение». В чем выражалась эта наглость, ей-богу, не помню, — наверное, смотрел как-нибудь не так, примерял выражения от иронии до издевки. Просто очень хотелось выделиться, чтоб запомнила. Где она теперь? Так же, наверное, бедствует, как и эта ее тезка.

Я тут же решил обновить это имя и послушать, как звучит в моих устах.

— Людмила Георгиевна, я вам набросал две вполне реальные возможности при знании итальянского. Мои друзья — хорошие люди, жена у Игоря немного капризная дама, но это не беда. Он преуспевает. Живут в горах. Воздух чудесный, экология…

Молчит моя Людмила Георгиевна, прикусила свою розовую, неровно подмазанную губу и, кажется, вот-вот расплачется.

— Брат ведь вас не ждет? — помогал я ей.

— Не ждет, — легкий вздох.

— И работы там, под Питером, для вас никакой не предвидится? — нащупывал я.

— Только птичий преподавать, — невеселый смешок.

— Ну вот, а тут возможность увидеть Италию, Рим, Колизей, Венецию, Пизанскую башню!

Меня несло. Я пел соловьем. Вынул из чемодана ее черную шершавую книгу и тихонько поглаживал, предвкушая миг, когда открою в гостинице. Сколько же лет я не читал ничего серьезного — только газеты да детективы, чтобы отвлечься?! А уж стихов точно не читал со школы. В голове осталось только «мороз и солнце — день чудесный», а как дальше — совершенно не помню. Начисто отшибло! А ведь когда-то нравилось.

— Вы говорите — гувернанткой… — в голосе жуткая неуверенность.

— Да, но есть еще возможность работать в Милане переводчиком на нашей фирме.