Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 47)

Впрочем, иногда она, по просьбе бабушки, ходила за водой на родник или же с совсем взрослой, развязной Леркой, дочкой соседей, отчаянно ей вравшей про свои амуры с местными парнями, шла на танцы в деревенский клуб. И всегда почти она ощущала, что Павел Иосифович за ней наблюдает сквозь свои смешные, в тонкой оправе очки, смотрит на нее откуда-нибудь, даже если его нигде не было видно. Даже на местных танцульках, которые он, конечно же, не посещал.

Ночью, раздеваясь, Оля плотнее задергивала занавески на окнах, хотя и так сквозь темное стекло что можно разглядеть? Спать ей было сейчас спокойно, сладко, но и тревожно немножко, и боязно, — но не так, как в начале лета, когда они с бабушкой оказались одни в целом доме и Оля всего боялась — мышей, странных стуков во дворе, треска сверчков и вообще невесть какой напасти, а бабушка казалась слабой, не очень-то в себе уверенной, не то что папа и мама. Но вот приехало многочисленное семейство соседей, занимающих вторую половину дома, а через некоторое время — еще и брат хозяина, немолодой, лысеющий, жгуче бородатый, с колючим цепляющим взглядом из-под очков и с постоянным брюзжанием, — и Оле стало совсем спокойно. Воров и хулиганов, а также неведомых опасностей она тут же перестала бояться, словно суета жизни соседей с их громоздким бытом, долгими чаепитиями на веранде, сном после обеда, от всего этого ее ограждала.

Иногда, когда она несла ведро родниковой воды к дому, Павел Иосифович его, словно шутя, у нее отбирал и осторожно, с артистической плавностью, не пролив ни капли, ставил его у них на веранде — в дом к ним с бабушкой он никогда не заходил. Однажды, сбежав с крыльца на дорожку, по которой шла с родника Оля, он проделал всю процедуру с ведром одной рукой, так как в другой держал книгу.

— Что это? — поинтересовалась Оля из вежливости.

Книжки в ее теперешнем умонастроении были излишними. Ей казалось, что она все-все знает, что могут сказать ей книжки, и они только спутают ей мысли, которые блуждали, не обретая отчетливых форм, но она и не хотела отчетливости.

— Слова, слова, слова, — Павел Иосифович взглянул снисходительно. — Вы «Гамлета»-то читали? Сейчас даже в школе изучают!

— В будущем году, кажется, — Оля совсем на него не обиделась, она интуитивно чувствовала, что отсутствие интереса к книгам Павла Иосифовича в ней не отпугивает, хотя он все, по обыкновению, ворчал.

— Знаю я вас. Коммерцией пойдете заниматься. Или выскочите за богатенького.

Оля смеялась, представив, какой у нее будет богатый муж — коммерсант, старый, примерно как Павел Иосифович, но без очков, с волосами, не спутанными и курчавыми, а на пробор и в красивом костюме из бархатистой ткани, как у пажей в сказках.

— Эта мадам меня окончательно выживает, — шипел Павел Иосифович, топчась на их общем крыльце и словно не замечая Оли, — но кому же он тогда говорил, если не ей? — Следующим летом не приеду. Работать невозможно при таком шуме. Какая тут книга, когда Катя лупит Петю, а Петя Катю! И эта ее злобность, мелочные придирки. Я б давно сбежал на месте Геннадия!

— А я вам тоже мешаю? — спросила Оля, потупившись.

— Вы? Чем это вы мешаете? На крыльце стоите?

— Я пою иногда, вам, наверное, за стенкой слышно?

— Нет, не мешаете. Да и не слышу я вашего пения.

Вот как? А ей казалось, что слышит. Она для него специально пела по утрам, или не для него, а просто из-за хорошего настроения?

Однажды они почему-то оказались с Павлом Иосифовичем на тропинке, ведущей к роднику. Ах да, он вызвался ей помочь набрать воду. Она шла впереди в старом выцветшем желтом сарафане, который был ей теперь короток, но неожиданно это совпало с модой на отчаянно короткие юбки, а Павел Иосифович шел с пустыми ведрами сзади и ворчливо, по обыкновению, бубнил:

— Вот будете вспоминать, как гуляли в ранней юности с одним старым олухом. И он вам стихи читал. Будет самое поэтическое воспоминание, вот увидите.

Ну уж нет! — пел в душе Оли ликующий голос, — таких воспоминаний будут миллионы, миллионы!

— А стихи какие? — спохватилась Оля, поворачивая голову и придерживая руками юбку и панамку, норовящую слететь с волос из-за сильного ветра.

«Только в мире и есть, что тенистый дремлющих кленов шатер», — вдруг почти запел Павел Иосифович, чем вызвал бурный взрыв хохота Оли, которая долго не могла успокоиться и так и не выяснила, что еще есть в мире, кроме дремлющих кленов.

Руки у него были сильные и умелые, ведра он наполнял легко и нес их легко, с той врожденной артистичностью, которая Олю в нем так привлекала, хотя она и не понимала, что это такое.

— Какая дурочка! — сокрушался он всю дорогу — Вам, Оля, нужно было ходить в школу для дураковатых. Может, чему-нибудь и выучили бы. А теперь делать нечего. Сразу надо замуж.

Она смеялась, не веря его словам. Вовсе он не считает ее дурочкой, и она все понимает, все. Только ей трудно выразить это свое понимание словами.

Август кончался, и было безумно жалко, что эта власть над миром, над домом, над погодой, над Павлом Иосифовичем скоро кончится, и не верилось, что это навсегда исчезнет. Нет, все это останется где-нибудь, в каком-нибудь уголке, в чьей-то памяти, не такой дырявой, как у нее, Оли.

Она стояла на крыльце, почесывая ногой в матерчатом тапке комариный укус на другой ноге, а Павел Иосифович, по обыкновению, возмущался женой брата, которая упорно и нагло его выживала из их общей с братом дачи, потом вдруг оборвал себя и замолчал.

— Что вы? — Оля не поворачивала головы и замерла, ожидая каких-то невероятных слов, стихов, может быть, которым она посмеется, а может быть и разрыдается над ними, уткнувшись в его низко распахнутую на груди джинсовую рубашку.

— Нимфетка, дурочка, — Павел Иосифович встал наконец не сзади, а рядом с Олей, но боком и скосил глаз на ее лицо с растрепавшейся на ветру прической. Но Оля знала, что и так хорошо, и волос не приглаживала.

— Как? Нимфетка? — повторила она незнакомое слово и засмеялась.

Последнее время, разговаривая с Павлом Иосифовичем и чувствуя, как катастрофически не хватает у нее слов для его понимания и выражения своих смутных мыслей, она все чаще начинала некстати смеяться, а сегодня смеялась уже почти безостановочно, даже бабушка заявилась на крыльцо со стаканом кипяченой воды из чайника. — Чем это вы Олюшку так рассмешили?

— Анекдотом, — и юркнул в свою половину дома, не рассказав анекдота бабушке, хотя и ей хотелось посмеяться.

Этой ночью Оля спала беспокойно, даже кричала во сне, и бабушка среди ночи подходила к ней и прикладывала ко лбу теплую сухую руку — нет ли жару. А утром великовозрастная, с гибкой кошачьей походкой Лерка свистом выманила Олю во двор и, жадно наблюдая, как меняется ее лицо во время рассказа, нашептала ей все, ну буквально все: как Павел Иосифович завел Лерку вечером в сарай — знаешь, тот, что на нашем участке?! — как Лерка пообещала никому не говорить, как они набросали в угол заготовленного для теленка сена, как потом…

— Это неправда! — закричала Оля, убежденная, что это правда. Но Лерка вдруг хихикнула и сказала, что хотела ее испытать. Ей показалось, что Оля неравнодушна к соседу.

— Я? Он же старый… — Оля хотела еще что-то добавить, но трудно было уловить убегающую какую-то разнозначную мысль.

А Павел Иосифович несколько дней на крыльцо не выходил, видно, был занят писанием своей книги.

Уезжали они почти одновременно, только Павел Иосифович на день раньше, и бабушка все сокрушалась, что некому будет помочь им с их вещичками.

— Вы что, плакали? — вместо слов прощания он просто вгляделся в Олино лицо. — Отчего? Вот увидите — будете вспоминать наши прогулки, это лето. Не пеленки же вспоминать, не стирку!

Он сжал ей руку крепко, по-мужски, и она, рванувшись, приникла к нему, к этой распахнутой на груди рубашке из джинсовой ткани и заплакала, как давно хотела. Он ее не утешал и стоял, как каменный, точно боялся пошевельнуть руками.

Странно, но получилось так, что эти слезы, бессонные августовские ночи, бредовые Леркины нашептывания, холодные летние дни на крыльце с ветром и дождем и медленно бредущим стадом — все это оставило в душе Оли такой след, с которым ничто последующее не могло сравниться. Такой истомы, сладости, дрожи нетерпения, сожалений невесть о чем, накатывающей вдруг беспричинной ненависти к себе и к миру, но и такой всепроникающей любви не пришлось Оле испытать больше никогда. Но лежа ночью, без сна от усталости и раздражения, накопившихся за день работы в магазине модной одежды на Покровке, Оля запрещала себе вспоминать то давно прошедшее лето — зачем?

Птичий язык

Я ехал по делам фирмы из Москвы в Петербург, билет на поезд достали мне в последний момент и — в купейный, я мысленно ругал себя, что поостерегся ехать на машине, но попутчики оказались тихие, даже чересчур. Худая старушка с желтоволосой застенчивой внучкой лет пятнадцати почти все время предпочитали стоять в коридоре у окна, и когда я выходил курить, я видел, как они шепотом о чем-то переговариваются, чуть не стукаясь головами. Я делал строгое, непроницаемое лицо, и они, пропуская меня по коридору, вообще замолкали. Почему-то я внушал им страх, впрочем, вероятно, такой страх вызывали у них все взрослые сильные мужчины.