Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 29)

Но Генрих, охваченный лихорадкой работы над своим Озорником, приятеля всячески подначивал. Пусть тот хотя бы окликнет свою бывшую супругу, а остальное Генрих берет на себя.

Приятель был слабак, изнуренный жарой и малоприятными воспоминаниями (вот кому бы не помешали таблетки мудрого доктора, на пути которых стояла отечественная бюрократия). По дороге он не переставая ругал Израиль, Россию, климат в обеих странах, свою профессию (бывшую и теперешнюю), свою бывшую жену. Ругал бы и нынешнюю, если бы успел ею обзавестись.

Генрих нервно вздрагивал от его голоса, чересчур громкого, с приметным чужеродным акцентом и гневно-обличительными интонациями библейского пророка, с той разницей, что обличения касались исключительно ерунды.

У дверей некогда своей квартиры приятель совсем скис, струсил и, позвонив, окликнул свою бывшую жену таким тонким испуганным голосом, что сам Генрих этого голоса не узнал. Но жена узнала и загремела засовами и цепочками.

— Ты, Лев? (Вот уж кому не подходило имя.)

— Угу, Рита.

— Почему же без звонка?

Не отвечая, приятель на цыпочках попятился от дверей и исчез в темноте подъезда.

Генрих остался. Маски и плаща у него не было, зато была темнота, ночная жара, всеобщее помутнение мозгов, на что он и рассчитывал. Чужая бывшая жена наконец справилась с замком и встала на пороге темным крупным силуэтом в чем-то белом. (Вероятно, в ночной рубашке.)

Хотела зажечь свет в прихожей, но Генрих положил руку поверх ее протянутой вверх руки. По-видимому, что-то в его жесте ее смутило. Она взглянула на свою и его руку, на темнеющую, в рефлексах ночной рекламы из дальнего распахнутого окна, фигуру Генриха и прижалась прямо к его пропыленным брюкам и мокрой от пота рубашке. Он так и не понял, сразу ли выяснился его обман, или все же вначале он выступал в роли другого обманщика — бывшего мужа. Во всяком случае, до кровати они не дошли. Упали прямо на пыльный коврик в прихожей. Обоими овладело что-то нечеловеческое, безудержное. Такой свободы и безнаказанности Генрих еще никогда не испытывал. А чужая жена, видимо, испытывала мазохистскую радость от того, что бывший муж оказался еще большим подонком, чем она предполагала.

Или это все-таки он, до неузнаваемости измененный чужой страной и годами разлуки? Они не смотрели друг на друга и не проронили ни слова.

Обманывал он, обманывала она. И общий обман давал радость безнаказанности и подросткового жгучего озорства.

Он чувствовал, что ей не хотелось его разоблачать. Так было легче, спокойней, и время утекало не в бессонной одинокой тревоге, а в озорной приятности, в глубине которой сладко копошились безмерная обида и непереносимое унижение…

Когда он уходил (убегал, ускользал, надвинув карнавальную маску на лицо и запахнув плащ, снятый с плеча бывшего мужа), женщина, смеясь, спросила, нет ли у ее бывшего супруга в Израиле еще какого-нибудь дружка, такого же бойкого и озорного. И потом, сквозь тонкую деревянную дверь (на железную, вероятно, не хватало денег, заработанных продажей косметики), он слышал ее тонкий отчаянно-радостный (отчаянный или радостный?) смех.

Глава VII

Заманчивое предложение

Обуреваемый внутренним жаром, Генрих пытался победить его работой. Но на настоящую творческую работу, которой требовал Озорник, не всегда хватало сил — жара и женщины изнурили. И он стал искать халтуру. В какой-то газетке прочитал частное объявление с предложением отреставрировать небольшой холст начала XIX века.

На телефонный звонок откликнулся чуть дребезжащий женский старческий голос, явно обрадованный появлению претендента на реставрацию.

— А как я узнаю, что вы не вор и не мафиози?

— У вас цепочка есть?

— Кто же сейчас без?

— Ну, так я просуну через цепочку билет Союза художников. Он с фотографией.

— А разве его нельзя подделать или купить на рынке?

— Можно. Как любой документ. (А на кой черт ему эта слабенькая халтура?) Видимо, я вам не подойду. Вам нужен человек с рекомендацией.

— Нет, нет. Вы как раз подходите. (Дребезжание в голосе усилилось.) У вас очень интеллигентное произношение. (Резкий квохчущий смех.)

Неужели все в этом городе обезумели? Какая связь между его произношением и работой реставратора? Он все же поехал, хотя это был другой конец города — Теплый Стан. Что-то не давало ему сидеть на месте. Поздним вечером он был у заказчицы. Открыл лысый старикан в белой футболке с надписью на каком-то неизвестном Генриху языке. Может, из Таиланда? Через минуту дверь хлопнула — старикан ушел.

— Пошел прогуляться до метро.

Генрих сразу узнал дребезжащий голос хозяйки. Она въехала в комнату на каталке.

Седые, красиво завитые, синеватые волосы, напоминающие парики на картинах XVIII века. Розовое, лоснящееся, спокойно-горделивое лицо. По виду, лет за шестьдесят. И словно не на каталке, а на троне.

— Сколько вам лет?

Хозяйка попыталась придать своему голосу оттенок светской любезности. Генрих задумался. Этот вопрос всегда заставал его врасплох. Его реальный возраст совершенно не соответствовал его мироощущению. Приходилось все время припоминать год рождения и заново удивляться — неужели?

— Мне за сорок.

— Я бы вам дала гораздо больше. Но все равно я вас старше. (Генрих не стал оспаривать этой очевидности.)

— Вы мне картину покажете?

— Какой нетерпеливый. Покажу. Муж будет гулять еще около часу. У нас тут гулять, собственно, совершенно негде…

Генрих в упор, чуть иронически по обыкновению, взглянул на лоснящееся, старчески-нежное, горделивое лицо хозяйки.

Она резво подъехала к нему ближе.

— Хотите пошепчемся? На ушко.

— Что у вас с ногами?

В голосе Генриха не было ни сочувствия, ни интереса.

— Ах, это… Это уже лет десять-двадцать. Непонятное заболевание. Диагностике не поддается. Но я не могу только ходить, а все остальное у меня в порядке. То есть, как полагается. Полагается у женщины. Подойдите поближе, не бойтесь. Мы ведь с вами почти ровесники. Как вас зовут?

Генрих не стал отвечать на этот вопрос. Не хотел оставлять в чужом доме звуков своего имени. Из странного, откуда-то из древности идущего суеверия. К тому же у дамы мозги явно набекрень.

— Наклонитесь, капитан Немо, я что-то скажу.

Генрих чуть наклонил курчавую темную голову, и она, обхватив его легкими, совершенно бескостными руками за шею, зашептала, что могла бы его любить, пока муж гуляет. А он бы делал вид, что реставрирует картину, или действительно бы реставрировал…

Его бросило в жар. Вспомнились собственные бредовые сны, старая фрейлина с оголенными плечами и грудью, портрет которой он реставрировал (кстати, очень похожий типаж), и старинный роман, который при перечитывании так его захватил.

О, если бы это была та самая женщина, которую герой романа тщетно желал всю жизнь. Он, наверное, и не заметил бы, что она уже старушка. Или, приметив седые пышные локоны и каталку, испытал легкое мужское отвращение, перемешанное с таким острым, безнадежным, нетерпеливым желанием…

Или если это была бы сестра-возлюбленная его испанских снов, странно слившаяся с одной мало знакомой художницей, к которой его так неудержимо тянуло и с которой однажды, однажды…

Зачем она все испортила?! И через много лет он видел бы только ее сияющие светлые глаза и чувствовал легкое прикосновение рук к шее и голове…

Генрих позорно бежал, даже не взглянув на картину родом из XIX века (если она существовала в действительности, а не в воображении старой дамы).

По дороге к метро он встретил по-военному четко вышагивающего мужа хозяйки. Его белая футболка с непонятной надписью выделялась на фоне пивных ларьков и понурых редких деревьев.

Глава VIII

Душный мир

Он перестал слышать птиц, а ведь еще недавно они пели под его окнами. И на иллюстрации к Озорнику не хватало энергии, порыва, страсти.

Потому что, абсолютно чуждая Озорнику, творческая страсть, противоположная страсти к пустому и бездумному озорству, — должна была озарить Генрихово художество…

Он вел ночной образ жизни, ходил по мастерским приятелей, навещал случайных подружек. Он пытался забыть дом, где была ее мастерская, и никогда не выходил на остановке метро, вблизи ее бывшего дома. Словно странное животное завелось у него внутри, дыхание которого обдавало жаром. Какая-то смертельная болезнь, с которой надо было бороться даже ценой утраты жизни.

Он не должен был больше видеть эту колдунью, прикинувшуюся его сестрой. И какие жалостные, грустные, глупые речи, про змей, живущих в травах, про хлеб, от вкуса которого она отвыкла, про мужчин, от которых бегала… Так он и поверил.

Он боялся привязанностей. Но если уж Бог его не помиловал, он хотел бы, чтобы она, его сестра-возлюбленная, была его единственной, долгожданной. И сама бы это чувствовала. А она кинулась к нему, как к первому встречному. И кинулась бы к любому, кто бы тогда ни пришел. Его век не ценил единичного. Оттого и перестали петь птицы, поющие для двоих. Скоро в моду снова войдут оргии.

…Старушка с голубоватыми, красиво уложенными волосами (или это был парик?) демонстрировала ему и двум его приятелям из Израиля свое врожденное уродство. Оказывается, у нее была не женская грудь, а козье вымя. Один из приятелей был тот, кто подкинул Генриху свою бывшую жену, вызвав ее тонким, неузнаваемым голосом. А другой уже десять лет жил в Израиле, но что-то у него там не складывалось. И последние годы он находился в состоянии нерешительности — возвращаться или не стоит? Единственное, чего он желал, видимо, с полной определенностью — все забыть и начать с «чистого листа». Этот-то приятель (кстати, самый слабый из них живописец), нарушив уговор «чистой визуальности», подскочил к старушке в парике и, заблеяв, стал дергать ее за вымя. Эта сцена потом перекочевала в иллюстрации к Озорнику, где, перенесенная в чопорный XVII век, выглядела еще уморительнее и злее. О, Генриху снова хватало соли, перца, ярости, злобы, нежности, отчаяния, чтобы рисовать эти иллюстрации по ночам, когда умирающий от жары город тихо вздыхал и погружался в полубезумные сны…