Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 16)
«Ниночка» дрожала, и это было заметно.
— Ни за что! Ни за что не пойду! Зачем вы со мной так разговариваете?
Она схватила альбом и, торопясь, запихнула его в матерчатую белую сумку. И пальцы дрожали. Истеричка!
— Мамы мало! Понимаете, мало! И Серова вашего мало!
— Хорошо, попробую себе кого-нибудь подыскать. Для здоровья… Раз вы советуете…
— Не притворяйтесь дурочкой! Нельзя так бояться врачей. Нужно пойти к хорошему, к хорошему…
Он схватил ее за тонкое запястье, левой рукой рывком распахнул дверь своего кабинета и потащил ее, упирающуюся, по коридору в кабинет к врачу, которого считал плохим специалистом и мерзавцем, потому что тот (кстати, тоже еврей) ему при случае старался что-нибудь пакостное нашептать о приходящих на прием элегантных женщинах и несколько раз как бы нечаянно заводил Генриха Львовича в свой кабинет, когда его жертвы находились в самой неправдоподобной (при дневном свете), самой ужасающей… К чести Генриха Львовича, он глаза отводил и, пожав плечами, покидал кабинет «коллеги», но не все были столь скромны и щепетильны.
Ожидающие приема пациенты с недоумением смотрели, как Келлер за руку выволакивает из кабинета молодую худенькую пациентку. У обоих на скулах красные пятна, оба предельно возбуждены, он жестикулирует, она застыла в горделиво-независимой позе у подоконника, к которому он ее прислонил.
— Не пойдете? Если нет, то и ко мне больше не являйтесь! — Это все страшным шепотом. У него точно был припадок!
— Ни за что! Ни за что, слышите!
Он так сжал ей руку, что самому стало больно. На память, так сказать, о минуте расставанья.
— Тогда прощайте. Ничем не могу вам помочь! — И, войдя в кабинет, дрожащим, срывающимся басом: — Следующий!
Сие произошло года через два-три после первого визита к нему этой неуступчивой особы, впрочем, у него всегда были нелады с ощущением времени. Оно утекало незаметно и неизвестно куда, а поезд шел и шел под храп уснувших, засыпающих и случайно ошарашенно проснувшихся…
Свидания прервались.
Глава V
Второе лирическое отступление. Любовный бред
Нет, действительно! Дорик помнил эти предвечерние часы возле их деревянного, окрашенного коричневой пожухшей краской дома, огороженного — ну, да! — зеленым мелким заборчиком. Зеленая, поваленная, из березовых бревен изгородь-тын то и дело появлялась на его работах обобщенно-лирического характера, и кое-кто думал, что это отголоски дачной жизни в деревне. А это были отголоски детства — чахленького заборчика, ограждающего юного Дорика от вплотную подступающего, страшного, изрыгающего дымы и копоть Рязанского шоссе. К зеленой изгороди изнутри жались громадные золотые шары, посаженные не то буфетчицей Зинкой, не то Дориковой мамой, — такие волшебно-ослепительные в закатных лучах!
Лучи закатного солнца, а может быть, золотящихся на солнце шаров били ему в лицо — лицо мальчика неопределенных лет; он уже не прятался под столом и не ползал по крутым пыльным лестницам. Это было время, безмерная бесконечная протяженность, когда он стоял у сарая рядом с домом и ждал возвращения с работы какой-то женщины, чье имя так и осталось неизвестным, а возраст блаженно неопределимым.
Кто сказал ему, что можно пылать, как пылают на солнце головки золотых шаров? Кто подсказал, что можно выбегать для встречи неизвестной женщины к их бревенчатой сараюхе и именно в этот предвечерний час? Несказанно прекрасное (хотя, наверное, грубоватое и простенькое на его теперешний вкус) лицо женщины в желтых завитках на лбу, ее крепкий, красноватый в отблесках солнца загар, ее светлое платье, желтое, как золотые шары в их крошечном саду, и то, что Дорика она никогда не замечала, не давала «конфетку», а просто шла своей дорогой в какой-то соседний дом, наверное, очень близко, — все это сложилось в первое Дориково переживание бесконечной любви.
Заходящее солнце, «тын», серый бок пропыленного сарая с гвоздями, о которые запросто можно было зацепиться новенькими зелеными брючками. Клонящиеся от слабого теплого ветра головки золотых шаров и невозмутимое, в прелестных кудряшках, розово-медное безвозрастное лицо проходящей мимо замершего мальчика женщины. Однажды в ее руке он заметил настурцию — такую же медноликую и яркую, как она сама. Примерно в это же время возвращался с работы доктор Келлер. И его прямая спина, благородных очертаний голова, строгий, но в общем-то доброжелательный взгляд каким-то образом связались в Дорике с образом его любви — невесть как и почему возникшего пылания. Взрослому Дорику даже чудилось, что строгий суровый доктор продемонстрировал ему обжигающую красоту подобного пылания, когда возле их деревянного дома остановилась легковая машина, что было уже из ряда вон выходящим событием, и доктор Келлер по-юношески легко, чуть изогнувшись, внес на руках в их дом какую-то девочку в светлом и мохнатом. Или это была «тетя»? Но такая невесомая, такая хрупкая, что поднять ее мог, кажется, даже Дорик. Но, может быть, взрослому Дорику все это просто пригрезилось, приснилось?
Глава VI
«Шизофренические состояния» в действии
Дорик полистал практикум. Ах да, пришла к нему вся грязная, измученная, невесть где проблуждавшая после смерти матери несколько дней, и милый доктор прописал ей какие-то успокоительные пилюли. А впоследствии после ее самоубийства в психиатрической клинике (кстати, кто отправил в клинику? Уж не он ли сам?) написал обширный научный труд, из которого в «Практикуме» даются тоже весьма обширные выдержки. Основной разработчик теории «возвратных шизофренических состояний». А «случай Ниночки» — главный пример, на котором все строится.
Нет, тот Келлер, лицо которого просияло в закатных лучах, Келлер с легкой ношей на руках, образ которого всплывал перед Дориковым мысленным взором, не мог так поступить.
А что же было?
После их нелепой ссоры он дважды пытался ей позвонить, но ни ее, ни мать не заставал дома. Отвечал ворчливый старческий голос соседки. А в последний раз, когда он позвонил (сколько же времени прошло после ссоры?), тот же старческий голос не хотел его отпускать, все интересовался, не родственничек ли звонивший Нагелям и если родственничек, то не поможет ли разобраться в возникших сложностях и ужасах. Из-за этих Нагелей весь домком всполошился, последнюю копейку с жильцов собирают на похороны мамаши, а дочка ходит неведомо где — как ушла в ту ночь, так и пропадает третий день. Он положил трубку и принял сердечное. Выглянул в коридор — сидели два человека. Очень вежливо попросил прийти в следующий раз, примет их без очереди. И тут, словно он специально приготовился к ее визиту и, зная о нем, отпустил больных, пришла она.
Как дошла? Вздрагивающее, несчастное, безумное существо с черными растрепанными волосами, закрывающими лицо, с слабо мерцающими, окруженными синевой полузакрытыми глазами.
— Мне не к кому… Только спросить… Душа ведь бессмертна, правда? Я могу с мамой общаться, правда?
— Нина!
Он впервые назвал ее не ласкательно-снисходительным, а полным именем, что выражало степень его ужаса и меру растерянности. От нее несло гнусным табачищем, винным перегаром, смрадом подвалов и вокзалов, вонью общественных туалетов, безумием последних нищенских приютов. И это его милая, чистенькая, изящная девочка?
— Минуту. Подожди меня здесь. Не уходи. Минуту. Я сейчас.
Он нашел на этаже уборщицу Розу, веселую многодетную татарку. И попросил ее (за деньги, конечно) вымыть в ванной — знаете, что на пятом этаже? только как следует воду нагрейте — одну его пациентку. У нее стрессовое состояние. Что? Мама у нее умерла…
Опасаясь, что Роза откажется, он тут же дал ей крупную купюру, и Роза, проникшись важностью задания, спустилась с ним в его кабинет, откуда они вдвоем «под конвоем» повели безвольную, как куклу, Нину наверх в ванную.
Он как будто знал, что нельзя уходить, — сидел рядом за дверью, когда выкатившаяся из ванной разгоряченная красная Роза стала что-то быстро лопотать на своем своеобразном русском.
— Сама зайди — смотри! (Это она ему.)
Он уже до этого слышал, вздрагивая, безумные крики Нины, словно ее там убивают, насилуют.
Она сидела на корточках в огромной, окутанной паром ванной. Из-за этого пара и волнения он видел все неотчетливо, как во сне. Завидев Розу, она закричала и, привстав, кинула в нее обмылком.
— Это что?
Он брезгливо поднял и повертел в руках огрызок простого, дурно пахнущего мыла. Подошел к Нине и провел рукой по ее влажным спутанным волосам.
— Тише, девочка. Я сейчас принесу туалетное мыло и полотенце. Подождешь? Только не кричи!
Вбежал, задыхаясь, в свой кабинет, где в тумбочке с давних пор лежало кем-то подаренное душистое импортное мыло, а также мужской махровый купальный халат светлых тонов, тоже кем-то из пациентов подаренный и залежавшийся. Огромного размера, может, потому и не уносил домой. Сгодится. Он взял также чистое полотенце и вбежал на пятый, как давно уже не бегал. Лифта в клинике не было, и обычно он поднимался спокойно, неторопливо — берег сердце.
За дверью слышались Нинины крики, но когда он к ней приблизился, она опять успокоилась. Странно, но она его не стыдилась, хотя была — он это знал — ужасно стеснительной. Впрочем, за паром он почти ничего не видел и не вглядывался. Мыла ее Роза, а он лишь иногда успокаивал, — стоило ему положить руку на ее мокрое узкое плечико или погладить волосы, и она затихала, не делала больше попыток вырваться из цепких и бесцеремонных Розиных рук.