Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 37)

Нужная ему квартира располагалась на последнем этаже каменного здания, простоявшего на том месте уже с полвека. Входная дверь была свежевыкрашена в ядовитую бирюзу, и в этом сразу же чувствовалась крепкая хозяйская рука.

На пороге его встретила черноволосая женщина лет тридцати. Пригласив войти, она усадила Родиона в гостиной, поставила перед ним графин воды с мятой и лимоном, узкий стакан.

Родион начал издалека, боясь сразу вспугнуть хозяйку, но та совершенно не смущалась его присутствием. Более того, складывалось ощущение, что она привыкла к подобным визитам, на все вопросы давала сухой формальный ответ, не прояснявший ни одно обстоятельство дела. О Гаспаре сказать ей было нечего. Брат стыдился всего произошедшего и предпочел навсегда уехать с острова. Связи с ним она не поддерживала.

Быстро исчерпав запас заготовленных реплик, Родион замолчал и огляделся.

Комната была уютной, обставленной дешевой, но тщательно подобранной мебелью, со стайкой семейных фотографий, сидящих поверх грубого комода, и стопкой старых журналов на подоконнике.

— Скажите, а с вашей матерью я мог бы поговорить?

— Она уехала.

— В Грецию?

Женщина промолчала.

Потом, подняв на него вмиг постаревшие глаза, спросила:

— Неужели в сегодняшнем французском государстве нет более важных поводов для расследования? Зачем вам понадобилось копаться в этой древней истории? Только не говорите мне про восстановление справедливости, ее на свете нет.

Вот он, тот неудобный вопрос, который ему задавали десятки раз.

Обычно Родион предлагал некую заготовленную формулировку: она не была ложью, но и не выдавала истины. В этом же случае ему оказалось сложно ответить однозначно даже самому себе. Да, он был тщеславен, и профессиональные амбиции в этом деле стояли не на последнем месте. Но гораздо труднее признаться, что долгие годы его глодало чувство вины, стыда, неуважения к самому себе из-за совершенного когда-то трусливого поступка…

Не дождавшись ответа, женщина продолжила: — Послушайте. Я вижу по вашему лицу, что у вас самые искренние намерения. Но, поверьте, отец смирился со своей участью, и никакого содействия в этом вопросе от нас вы не добьетесь. Каждый несет свой крест, и всякому дается он по силам.

Разговор на этом был окончен.

Родиону стало ясно, что, как бы он ни старался, версия денежного мотива не найдет подтверждения. «Апостол» тянул свой крест не во имя наживы.

Поднявшись с дивана, он поблагодарил дочь осужденного и собрался было уходить.

Вдруг в дверную щель просунулась мордаха вихрастого мальчишки лет восьми. Он что-то произнес на корсиканском, и мать, всплеснув руками, бросилась на кухню. Воспользовавшись ее отсутствием, он заговорщицки подмигнул гостю и потянул его за полу пиджака к себе в комнату. Родион вяло улыбнулся — дети его мало интересовали — но отказать мальчонке не сумел.

Комнатка смахивала на узкий пенал. На стенах — яркие постеры, у окна — шкаф с моделями самолетов, гипсовыми фигурками супергероев и обширной коллекцией сувенирных «снежных» шаров. Родион взглянул на них — и вдруг обмер от острого предчувствия: в одной из стеклянных полусфер под слоем искусственного снега скрывалась миниатюрная крепость со вздернутым греческим флагом и надписью: «Бурдзи».

— «Традиционный» багет и, будьте так добры, не подгоревший, — франтоватый пожилой господин протянул булочнице горсть монет, мелко подрагивая подагрической рукой.

— Со слабо пропеченной коркой закончились, — отрезала та.

— Ну а простые багеты у вас есть?

— Тоже закончились. Возьмите цельнозерновую или вот с семенами и злаками. Есть еще хлеб с отрубями, деревенская булка…

— У меня гастрит, мне это вредно, — плаксиво возмутился покупатель.

— Сегодня не ваш день, месье! Мне просто больше нечего вам предложить. — Продавщице явно хотелось поскорее избавиться от навязчивого деда.

— Профсоюзов на вас нет! До чего дожили: в центре Парижа хлеба не купишь!

Родион, решивший перекусить на скорую руку, раздраженно захлопнул папку с документами, которые он пытался просмотреть, и выскочил из булочной, на ходу откусывая от сочного сандвича с тунцом.

Сосредоточиться сегодня ему не удавалось: всю ночь под окнами бесчинствовали футбольные болельщики, оккупировавшие город на время чемпионата Европы.

На улице, наконец, потеплело, он не без удовольствия шагал по усаженному тополями бульвару в сторону Люксембургского сада и размышлял.

Первая разведывательная вылазка на Корсику ему ничего не дала, кроме четкого осознания ошибочности первой версии: не было в семье никаких богатств и тайных накоплений. Но та горечь и отстраненность, с которой сестра говорила о брате, заставляла его все же думать, что Гаспар Истрия — важная часть этой истории, его нужно разыскать. Дарио, к слову, на днях получил ответ на запрос, высланный по месту бывшего проживания родителей Апостолиса и Деметры Истрия.

Гаспар не был зарегистрирован ни в одном из этих городов, что, конечно, ровным счетом ничего не значило — он мог жить где угодно, под каким угодно именем и, возможно, даже не в Греции.

Оставалась последняя слабая зацепка, на которую Родион особой надежды не возлагал. Однако он давно приучил себя к мысли, что самые несущественные обстоятельства могут внезапно сыграть решающую роль и их ни в коем случае нельзя игнорировать. Примером тому служил его коллега по журналистской ассоциации, который сумел разыскать одну из участниц расследуемого дела, располагая лишь ее экзотическим именем и тем фактом, что она в момент роковых событий должна была родить ребенка. Поработав с базой гражданских актов за нужный период, он отыскал эту женщину в считаные часы.

Слово «Бурдзи», подписанное на бросовом сувенире из коллекции мальчишки, засело в нем и не переставало о себе напоминать. Родион решил все-таки выяснить, не проживает ли Гаспар Истрия поблизости от Нафплио — греческого городка, главной достопримечательностью которого была венецианская крепость Бурдзи. Нужного им человека в тех краях не оказалось, зато в регистрационном реестре нома всплыл некий Гаспар Ксенакис, работавший последние восемнадцать лет учителем в местной общеобразовательной школе.

В чудеса Родион не верил: новозаветное имя Гаспар нечасто встречалось даже во Франции, а уж для Греции оно и вовсе было уникальным.

Закончив рисовать орнамент из стрелок и кругов, Дарио отложил ручку и скептически заметил:

— Ну, предположим, ты прав и Гаспар преспокойно живет в Греции, пока его отец отбывает пожизненное заключение в тюрьме строго режима. И где тут мотив?

— У меня нет пока ответа, Дарио. Однако мне кажется странным, что сын ни разу не побывал на свидании с отцом за эти годы и существует настолько уединенно, что его пришлось выслеживать. Так ведет себя человек, которому есть чего бояться.

— Получается, пока мы не выясним причины его бегства, мы ни на шаг не продвинемся…

— Вступать с ним в прямой контакт бессмысленно, у нас пока нет фактов, которые мы могли бы предъявить. Но, кажется, среди моих знакомых есть человек, который мог бы подкинуть нам нужную информацию.

И без того круглые глаза Дарио удивленно расширились, отчего он стал похож на лемура.

Родион тем временем развернул к себе его блокнот и произнес:

— Вот посмотри еще раз на схему источников, — он ткнул ручкой в созвездие ячеек, окружавших слово «Апостол». — Первое — это семья, с ней мы уже работаем, второе — соседи и близкий круг контактов, почти все опрошены и нужными нам сведениями не располагают… или не желают делиться, а вот этим, — он обвел одну из ячеек жирным чернильным кольцом, — нам предстоит заняться. Точнее, я хочу попросить об этом тебя.

— Близкими друзьями осужденного?

— Для начала друзьями его детей. Друзья дочери Истрия едва ли могут нам помочь, им в момент совершения преступления было лет по десять, а вот друзья Гаспара — вполне подходящий материал.

Дарио уставился в потолок, пытаясь прикинуть, сколько им тогда было лет.

Девятнадцать, двадцать?

Вполне сознательный возраст…

В понедельник через своего хорошего знакомого в министерстве образования он получил список учеников общеобразовательной школы города Алерия выпуска 1995–1996 годов. Найдя Гаспара Истрия, он быстро очертил круг из двенадцати мальчишек-одноклассников, среди которых у него наверняка были близкие друзья. С ними он планировал пообщаться во время отпуска: семья отправлялась через неделю на Сардинию, а оттуда до Корсики было рукой подать. Однако природная лень ему нашептывала, что круг опрашиваемых лучше бы сузить заранее. На это оставались считаные дни: учебный год уже заканчивался, и все педагоги уходили на заслуженный летний отдых.

Пододвинув к себе телефонный аппарат, Дарио набрал номер школьной дирекции.

— Школа, — ответили на том конце.

Дарио откашлялся, пытаясь прибавить голосу солидности, и представился специалистом по проведению социологических опросов. Министерство образования проводит исследование, ориентированное на педагогический состав французских школ, поэтому он хотел бы пообщаться с кем-то из учителей с двадцати-тридцатилетним стажем. Его собеседнице исследования были, мягко говоря, безразличны: ее с утра мучила острая мигрень, а за окном стояла такая невыносимая жара…

Дарио получил сразу две фамилии, после чего из трубки раздались красноречивые гудки. По первому номеру ему дозвониться так и не удалось, а вот по второму ответил трескучий мужской голос, принадлежащий преподавателю физики, господину Филиппи. Он прекрасно помнил выпуск 1995 года — это был очень дружный класс — и, конечно, Гаспара и других мальчиков. Энцо Колоннá, например. Они ведь с Гаспаром были неразлучны до той страшной трагедии с его отцом…