Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 14)

И только один пассажир никуда не спешил.

Он сидел, прислонившись виском к широкому стеклу, и, казалось, наслаждался видом московских улиц.

Во время пересменки водитель хотел было растолкать уснувшего гражданина, но когда подошел к нему поближе, увидел его застывшие глаза и все понял.

О болезни они узнали не сразу. Отец долгое время скрывал от жены и дочери свой диагноз, а когда все открылось, предпринимать что-либо было уже поздно, оставалось лишь надеяться на эффективность прописанного лечения и здоровый образ жизни, которому он никогда не изменял.

Постсоветская медицинская система не могла предложить ему ничего, кроме облезлых больничных стен и скудного набора отечественных лекарств. Правда, одна из крупных западных фармацевтических компаний выпускала препарат, способный продлить отцу жизнь. Но он не входил в официальный государственный реестр, а значит, был доступен только за наличный расчет и стоил баснословных денег. Отец не допускал и мысли о том, чтобы потратить все сбережения на себя, поэтому предпочел скрыть правду от семьи.

Главным и единственно значимым его проектом всегда была Анна.

В шестилетнем возрасте, когда ее отвели в подготовительный класс ташкентской школы, она никак не могла усидеть на месте: все вертелась, вставала из-за парты, подпрыгивала, чем вызывала нарастающее недовольство учителей. Отец обожал свою непоседу, отказывался выслушивать какую-либо критику в ее адрес и нашел мудрое решение: Анну отдали в балетную школу. У девочки обнаружились исключительные данные и абсолютный слух, чем, наверное, и объяснялась та легкость, с которой она усваивала языки.

После переезда в Москву Анна была зачислена на общеобразовательный поток Московской государственной академии хореографии, старейшего театрального вуза пока еще не распавшейся страны.

Фрунзенская набережная, река, яблоневый бульвар, старые сталинские дома с окнами-фонариками — именно такой она запомнила Москву, где жила и училась целых десять лет. Отец мечтал увидеть ее на большой сцене, но его внезапная смерть положила конец всем московским планам.

Мама была сломлена, во всем винила «эту бездушную каменную махину», которая перетерла жерновами ее счастливую семейную жизнь. Долгие годы она стремилась вернуться в Ташкент, и вот теперь, когда дочь выросла, а муж безвозвратно ушел, путь назад оказался для нее открыт.

Анна же за несколько месяцев до смерти отца встретила Хариса. Зрелый, мудрый, надежный, он по-отечески опекал ее и поддерживал, распахивая перед ней дверь в новую реальность, которая давала ей шанс сменить обстановку и забыть о случившемся. Свой выбор она обдумывала недолго, он был сделан под давлением обстоятельств, и Анна даже не пыталась себя в этом обмануть.

Вернувшись в Афины после той непродолжительной поездки на Корсику, она долго не находила себе места.

К тревоге за Родиона, чья судьба была ей неизвестна, примешивалось чувство вины перед Харисом, который вообще не подозревал, чем вызвана ее внезапная послеотпускная депрессия.

В первые дни она еще пыталась что-то разузнать у спасателей на кальвийском пляже, но по телефону они отказались дать ей какую-либо информацию. В начале августа, вооружившись справочниками, она принялась обзванивать все издательские дома Парижа, выясняя, числится ли у них сотрудник с экзотическим именем Родион. Поначалу это не приносило ровным счетом никакого результата, но наконец ей улыбнулась удача.

Однажды утром трубку сняла сонная женщина, говорившая с легко уловимым африканским акцентом. Она лишь на время отпуска подменяла секретаря и абсолютно ничего не знала о сотрудниках издательства, поэтому предпочла перевести звонок в кабинет самого директора.

— У аппарата, — нехотя произнес Робер, глядя с тоской в широко распахнутое окно и думая, что бокальчик розового со льдом в такую жару совсем бы не помешал.

— Добрый день, извините, что беспокою, я разыскиваю журналиста по имени Родион. Возможно, он работает у вас…

— Нет.

Сердце Анны упало. Впрочем, за эти дни она уже привыкла получать именно такой ответ.

— Уже не работает.

— Уже? Значит, он…

— Господин Лаврофф, если вы о нем, уволился неделю назад. Попробуйте позвонить ему на домашний, хотя он наверняка еще болтается на Корсике: у него там возник…эммм… личный интерес.

Анна повесила трубку, не будучи уверена, что поблагодарила собеседника за любезно предоставленную информацию.

Уволился неделю назад.

Что ж, значит, выжил, здоров и решает дела сердечные. Почему-то эта столь желанная новость радости ей не принесла.

Наступила замечательно мягкая афинская осень. Дни стали чуть короче, зато солнце не жгло, а ласково пригревало, и было так приятно сидеть в саду, строя планы на будущее…

Они с Харисом затеяли масштабный переезд, искали дом, в котором бы было два отдельных крыла: одно для них, второе для свекрови. Совсем отселить старушку было невозможно, она едва ли могла справиться с хозяйством сама, да и Харис был слишком хорошим сыном, чтобы сослать мать с глаз долой в угоду молодой жене. Найти подходящий вариант оказалось несложно: большинство домов в Греции строились с прицелом на две, а то и на три семьи. Родители предпочитали держать выросших детей под крылом до самой старости, а потому большие и шумные греческие семьи были не мифом, а повсеместной реальностью.

Харис погряз в рабочей рутине, и Анна в одиночку занималась просмотром нового жилья. К концу третьей недели поисков она добралась до северной окраины города, которая теснилась у подножия горы Пендели. Это место понравилось ей сразу: в сосновом бору стояли аккуратные домики, каждый со своим садом или лужайкой. Ей приглянулся компактный коттедж, в котором с комфортом могла расселиться вся их небольшая семья — каждый в отдельности. Но главная ценность дома состояла в просторном нулевом этаже с отдельным входом со стороны сада. Там она мечтала оборудовать студию и давать частные уроки.

София — так звали мать Хариса — похоже, почуяла грядущие перемены, присмирела и редко выходила из своей комнаты. Первые месяцы их совместной жизни Анна очень старалась наладить контакт: сопровождала ее за покупками на субботний рынок, готовила греческие блюда, в общем, пыталась хоть чуть-чуть угодить. Удавалось ей это или нет, было трудно понять: бабка оказалась молчалива и непроницаема, как черная монашка. К тому же со временем Анна уловила в ней пугающее стремление следить и подглядывать. Она стала замечать, что вещи в ее шкафу аккуратно перебрали, были просмотрены и сложены в ином порядке ее книги, а в параллельную трубку телефона тяжело дышат, слушая малоинтересный постороннему человеку разговор. Затем свекровь стала позволять себе пройти и незаметно, ну почти незаметно, задержаться минут на десять возле двери их с Харисом спальни. Однажды утром, принимая прохладный душ, она спиной почувствовала пристальный взгляд, обернулась — в щели приоткрытой двери темнела сгорбленная фигура, которая и не подумала исчезнуть, когда ее присутствие было замечено. Не выдержав, Анна рассказала об этом Харису, но тот лишь пожал плечами: тебе померещилось.

Для Хариса брак с Анной был вторым по счету. До этого он долго и бездетно был женат на своей университетской подруге, с которой они достигли профессиональных высот, построили общий дом, да и развелись. Причину развода Харис никогда и ни с кем не обсуждал.

Наконец косметический ремонт дома был завершен.

Анне не верилось, что больше ей не придется сидеть и ждать часами, когда придут мастера. Назначать точное время визита оказалось занятием бесполезным: в Греции никто никуда не спешил и договоренностей не соблюдал. Мастер мог прийти на два часа позже оговоренного времени, не прийти вообще или, например, заявиться под вечер и заодно привести шурина, «потому что у них в этих краях есть и другие дела».

К весне закончились работы и в ее хореографической студии. Харис радовался, что у жены появилось занятие, и не ограничивал ее в расходах. Пол был застелен светлым паркетным ламинатом, дальняя стена полностью отделана зеркалами в полный рост, слева от входа установлен балетный станок. По утрам Анна проводила занятия для любителей, в основном студенток и молодых богатых бездельниц. А после обеда набралась группа детей школьного возраста. С ними Анна могла заниматься бесконечно, получая невероятную отдачу от маленьких строптивых учениц, смотревших на нее дерзкими глазами. Довольно быстро, как это бывает в деревнях, слух о «русской балерине» разошелся по округе, и у Анны появились новые клиенты.

Харис тоже испытывал явное облегчение: жена при деле, и ему не нужно беспокоиться о том, в каком настроении он застанет ее вечером.

Реализовывался и еще один важный для него проект. От Евросоюза были получены субсидии на строительство крупнейшего на Балканах кардиологического центра, который он должен был возглавить.

Анна шла по узкой тропинке редкого прибрежного леса, где она любила бывать в свободные часы.

Приближался вечер, в тени деревьев становилось зябко: в этом году весна была поздней. Мимо трусцой пробежала крупная рыжая собака без ошейника, их здесь было великое множество, диких и совершенно безобидных псов. Некоторых из них она уже узнавала «в лицо», а они, лишь вильнув хвостом в знак приветствия, уносились дальше по своим неотложным собачьим делам.