Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 13)

Неожиданно дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял младший следователь Эрик Бо[15], чья фамилия удивительно не соответствовала его внешнему облику. Его лоснящаяся от пота торжествующая физиономия и вздернутые надбровные дуги давали понять: произошло что-то из ряда вон выходящее.

— Все! Все рассказала. Прессанул ее слегка, и раскололась!

Белло вопросительно вскинул на вошедшего воспаленные глаза.

Бо шлепнул на стол пачку бумаг тем решительным жестом, каким картежники предъявляют козырного туза. Это оказался протокол повторного допроса свидетельницы Клер Дюпон.

Перед глазами Белло тут же возникло ее лицо — немолодое испуганное лицо женщины, заплутавшей в лабиринтах не очень счастливой жизни. Но на этот раз свои мысли она излагала очень связно, гладко, будто заранее знала все вопросы, которые ей зададут. Она неожиданно припомнила, что человек, по описанию похожий на Апостолиса Истрия (впрочем, она видела его только со спины), держал в руках предмет, который наверняка являлся оружием.

Но на этом чудеса в жизни следственной группы не закончились.

Неожиданно в деле возник свидетель, чьи показания буквально сорвали дознание с мертвой точки. Им оказался управляющий Театральной ассоциации Корсики, господин Доминик Кастела, мужчина с мужественным профилем и слабыми нервами, который в этот трагический вечер встречал почетных гостей на ступеньках здания «Сирнос».

Концерт обещал быть долгим, и, сопроводив супругу префекта в ложу, он не смог себе отказать в удовольствии выкурить сигаретку и ненадолго вернулся ко входу в театр. В этот самый момент из темного пассажа напротив вынырнула фигура, за которой плотно следовал другой человек. Преследователь вскинул руку, и тут же раздался отчетливый выстрел, за ним второй!

Раненый префект, а это был именно он, рухнул лицом на асфальт.

Не теряя хладнокровия, преступник приблизился и спустил курок в последний раз. Пуля попала точно в голову, отделив душу господина Руссо от распластанного на асфальте тела…

Со слов свидетеля, убийца бежать не пытался, а лишь отступил в сторону, утонув в дверном проеме одного из близлежащих домов. В этой облупленной нише и был обнаружен Апостолис Истрия, когда через несколько минут на место прибыла корсиканская полиция.

Тот странный факт, что все это время Доминик Кастела утаивал такие важные для следствия сведения, он объяснил боязнью расправы со стороны экстремистов и необратимых последствий для себя и своей семьи.

Фортуна наконец-то повернулась к Белло лицом.

Иначе он просто не мог объяснить стремительный оборот, который внезапно приняло «мертвое» дело.

Ранним июльским утром корсиканская воскресная газета внезапно опубликовала открытое письмо, в котором одна из мелких и малоизвестных националистических группировок взяла на себя ответственность за организацию убийства префекта руками Истрия и за сокрытие орудия преступления.

«Как безупречно работает государственная машина, когда на кону стоят одновременно и политические, и личные интересы», — думал Белло, впиваясь зубами в бутерброд с домашней ветчиной и тут же сдувая крошки с папки с делом. Еще месяц назад он не представлял себе, как решить эту головоломку, понимая, что рыбак невиновен и оговаривает себя по каким-то лишь ему ведомым причинам. Внутренняя уверенность подкреплялась и тем, что баллистическая экспертиза к однозначным выводам так и не пришла, а медэксперты не смогли ответить на вопрос о точном местоположении убийцы относительно жертвы в момент совершения преступления, поскольку ранения на теле префекта не соответствовали дыркам от пуль в его одежде.

Следствие поспешило объяснить это тем, что Руссо в момент первых двух выстрелов находился в активном движении, а его объемный пиджак был распахнут, развеваясь на ветру. Что касается смертоносного выстрела в голову, то он был совершен, когда префект уже лежал ничком на земле, и по нему трудно было сделать какие-либо выводы о росте преступника.

Белло понимал: в сложившемся пазле не хватает еще многих фрагментов, да и те, что имелись, были подогнаны из рук вон плохо…

Но, как известно, политика не терпит неопределенности. До внутрипартийных выборов останутся лишь считаные дни, когда после очередного доклада главного следователя министр внутренних дел, игнорируя принцип презумпции невиновности, организует пресс-конференцию и сделает официальное заявление: «дело Апостола», наконец, раскрыто, вина подследственного доказана. Зал взорвется аплодисментами, высоко оценивая проделанную правоохранительными органами работу. В свою очередь, спустя пару недель суд посчитает предоставленные улики и свидетельства достаточными, чтобы именем Республики признать подозреваемого виновным. Процесс будет официально завершен, и Апостолис Истрия отправится отбывать пожизненное заключение в исправительную колонию города Арль.

Глава 3

Тяжелая дверь спальни тихо скрипнула.

Анна с трудом разлепила веки. Ночь прошла беспокойно, ее опять мучили кошмары. Харис же, как всегда, спал крепким сном универсального солдата: строго на спине, вытянув руки поверх одеяла и размеренно дыша.

Она приподнялась на локте и взглянула на его расслабленное лицо: оно могло принадлежать только человеку, никогда не совершавшему дурных поступков.

В узком просвете дверной щели что-то мелькнуло.

«Опять подслушивала… Господи, и что ей неймется».

Скоро уже год, как они жили вместе с матерью Хариса. Старушка не требовала повышенного внимания, передвигалась бесшумно, ела мало, но во все совала свой нос. Когда они только поженились, она восприняла «иностранку» настороженно, но тот факт, что Анна была православной, русской с греческими корнями, постепенно ослабил беспокойство свекрови.

Анна очень старалась вписаться в заданный жизнью сценарий: посещала по воскресеньям церковь, присутствовала на бесконечных крестинах и свадьбах, ходила с мужем на ужины к его друзьям, где они просиживали часами, перемывая кости греческим политикам, обсуждая последние глянцевые сплетни и демонстрируя друг другу атрибуты успеха и благосостояния.

Несмотря на все старания, Анна ощущала себя синицей в джунглях. Во-первых, она совершенно не умела притворяться, и все ее попытки поучаствовать в разговоре сводились к тому, что она улыбалась и поддакивала собеседнику, думая при этом о своем. Во-вторых, ей явно не хватало светского лоска. Гречанки обожали броские наряды, обувь на вызывающе высоком каблуке, не пренебрегали украшениями и ярким макияжем. Анна со своей мальчишеской короткой стрижкой, спортивно-городским стилем и неспособностью непринужденно носить дизайнерские сумки казалась себе угловатой студенткой, случайно затесавшейся в компанию роскошных поп-див.

Отдельной проблемой оказалась разница в восприятии такого естественного явления, как юмор. Анна выросла в семье, где никто ни на кого не повышал голоса, и если между родителями и происходило выяснение отношений, то это больше смахивало на обмен колкостями и остроумными шутками, чем на ссору. Ее отец обладал редкой способностью подмечать комичные стороны повседневной жизни и людских характеров. Его тонкие ироничные полунамеки зачастую были понятны только Анне — это был секретный язык общения, на который они переходили, как только оказывались в кругу посторонних людей. Греческий же юмор был бесхитростен, прямолинеен и не нес никакого скрытого смысла. При этом сами греки очень любили посмеяться, они громко шутили между собой в рейсовых автобусах, с экранов телевизора, в радиорекламе и даже в строгой обстановке административных инстанций.

Когда два года назад она приняла предложение Хариса и решилась переехать в Афины, казалось, что долго привыкать не придется. Греция представлялась ей солнечной, бесконечно дружелюбной страной, язык и культуру которой она знала с детства. На деле оказалось немного по-другому. Анна упивалась светом, сочившимся изо всех щелей триста дней в году, наслаждалась красками окружающей природы, но никак не могла обзавестись друзьями.

В общении как таковом недостатка не ощущалось: греки были открытыми, гостеприимными людьми, готовыми в любой момент помочь и словом, и делом. По выходным они с Харисом часто устраивали застолья в голубых тавернах у моря или посиделки небольшой компанией у себя в саду. Но ей не удавалось сблизиться с кем бы то ни было по-настоящему, все разговоры получались поверхностными, светскими, и она постепенно свыклась с ролью чудаковатой иностранки, полностью погруженной в себя. Харис поначалу был внимателен, старался проводить как можно больше времени рядом, но постепенно жизнь вошла в обычное русло, он пропадал в клинике дни и ночи напролет, и даже дома вел себя сдержанно и слегка отчужденно.

Анна не раз задавала себе вопрос: а не поспешила ли она с замужеством и переездом?

Но в памяти мгновенно всплывала Москва, их тесная квартирка в Проточном переулке, мамины заплаканные глаза…

Отец умер внезапно.

Ранним весенним утром, как обычно, выпив чаю и взяв из почтового ящика пару газет, он сел в троллейбус и отправился на работу. Ему досталось место у окна, что было несомненной удачей в вечно переполненном московском транспорте. Троллейбус мерно продвигался по Садовому кольцу, делая запланированные остановки, впуская и выпуская толпы горожан всех возрастов и национальностей.