Вера Арье – Парадокс Апостола (страница 16)

— Девочку.

— Девочку. Ну и подремонтирую, что у нее там сломалось, — профессор рассмеялся неожиданно молодо и задорно, оголив мелкие, как у грызуна, желтоватые зубы. — Главное, не волнуйтесь, все сделаем по принципу «максимально внутри, минимально снаружи». Через десять дней улетите домой в добром здравии, порадуете моего коллегу хорошими новостями.

— Я боюсь даже подумать, как он отреагирует…

— А что тут думать? Вы сохраните жизнь вашему общему ребенку, если у него самого кишка тонка. К этой операции у вас есть все показания.

— Я не сказала вам главного… Я подделала согласие мужа.

Его пенсне заинтересованно блеснуло.

— А я знаю. Но с точки зрения законодательства все формальности соблюдены, а я не Шерлок Холмс, чтобы проверять документы на предмет подделки. Все на доверии!

— Спасибо вам, профессор, вы так рискуете…

— В медицине, милая, риск обоснован и даже необходим, — Нойманн педантично поправил стопочку бумаг на столе, которые и так пребывали в идеальном порядке. — Ваша операция — мой маленький вклад в развитие науки. А это единственное, что меня интересует.

Под вечер дождливого дня медсестра заглянула в четвертую палату интенсивной терапии. Пациентка крепко спала.

«Фамилия греческая, а чертами не похожа. Худая-то какая, одни жилы, и как она только носит».

Вздохнув, сестра проверила, хорошо ли отлажена капельница, прикрыла шторы и беззвучно вышла из комнаты.

Анне снились сумбурные сны.

В них ничего невозможно было разобрать, только яркие краски и йодисто-соленый вкус моря…

Ей казалось, она вновь стоит по пояс в воде, всматриваясь в покосившийся горизонт и пытаясь различить чей-то зыбкий, удаляющийся от берега силуэт.

Она открыла глаза и попыталась сесть.

Острая боль тут же вернула ее в исходное положение, одновременно напомнив, где и по какому поводу она находится. Анна судорожно откинула одеяло и взглянула на свой безупречно круглый живот.

Его перечеркивал тонкий шрам под стерильной повязкой.

В доме напротив зажегся яркий свет. Сначала в комнате, затем в кухне. Долговязая фигура в мятой пижаме подошла к раковине, наполнила турку, и, поставив ее на плиту, со вкусом потянулась.

«Проснулся мой приятель сегодня что-то поздновато», — вздохнула Анна. Часы показывали пять утра, но она уже час как сидела в детской, убаюкивая Оливию. Это стало привычным ритуалом: раннее утро, для многих еще ночь, тишина спящего дома, она у окна укачивает на руках беспокойную малышку. И одинокий сосед напротив — трудоголик, для которого утренние часы, видимо, были наиболее продуктивными.

Больше ни души.

Оливия очень плохо спала. Анна, которая еще носила в себе страх за ее здоровье, боялась оставить дочь одну хотя бы на минуту. Она сидела рядом с ней днями и ночами, кормила строго по расписанию, гуляла с ней в любую погоду, постоянно взвешивала и переодевала. От сторонней помощи она отказалась, опасаясь, что любая няня будет недостаточно внимательна. На контрольном осмотре у детского кардиолога, где присутствовал и Харис, ее заверили: с ребенком все в порядке, девочка здорова, и ее сердце работает, как хорошо отрегулированный механизм.

— Медицина действительно шагнула вперед, — разводил руками врач. — Еще несколько лет назад у такого ребенка был лишь малый шанс выкарабкаться. А теперь вы только гляньте на эту куклу, — он причмокнул влажными губами, ущипнув Оливию за пухлую ногу, — конфета!

Харис поморщился, сухо поблагодарил коллегу и вышел.

Его реакция на все случившееся была предсказуемой.

Когда Анна, придя в себя после операции, набрала номер мужа, он ответил на звонок мгновенно, как будто не выпускал все это время аппарат из рук. Тихий настороженный голос, рубленые фразы — он явно догадывался, что произошло, хотя до последнего не хотел в это верить.

— Ты в Москве?

— Нет.

— Где ты находишься, Анна?

— Харис, я тебе все объясню.

— Это то, о чем я думаю?

Молчание.

— Тебе нужен хороший стационар, ты должна сейчас находиться под медицинским наблюдением!

— Хорошо…

— Хирург тебе обо всем сказал? О риске выкидыша, преждевременных родов? О том, что ты могла вообще не встать с операционного стола?

— Харис, да. Но это был наш шанс, понимаешь, единственный.

— Да, это был наш шанс. Шанс прожить жизнь вместе, в любви и доверии. Мое слово врача для тебя ничего не значит? Я говорил тебе, все будет нормально, ты же взяла на себя риск, который мог убить вас обеих. Бросилась к какому-то шарлатану, который еще неизвестно что смыслит в этих делах.

— Роберт Нойманн не шарлатан.

Харис замолчал.

— Нойманн, ну конечно, как я не подумал… Кто еще взялся бы за это дело в сложившихся обстоятельствах… Для него все люди — кролики, им руководит одно лишь тщеславие. Зато в собственных глазах он — светило… Я не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, что своим чудовищным обманом ты отказала мне в праве быть отцом, мужем, профессионалом, наконец!

Харис нажал на кнопку отбоя, отошел от окна и, ослабив узел галстука, рухнул в кресло.

Жена приняла необратимое решение, вскрыв острым скальпелем их совместную жизнь, их общее будущее. Вот он, ее способ разрешения жизненной дилеммы: сбросить его со счетов, лишить всех человеческих прав…

Дернув лицом, он вновь протянул руку к телефону.

— Рад слышать моего дорогого коллегу! Как нынче погода в Афинах, уж, наверное, получше, чем наша слякоть?

— Слякоть. Именно, аморальная циничная слякоть.

— А я думал, вы звоните меня поблагодарить… — Голос профессора был ровным и не выдавал никакого волнения. — Все прошло без малейших осложнений, пациентка чувствует себя хорошо.

— Я тебя затаскаю по судам. Ты не имел права. Моя жена — не подопытный материал для твоих сомнительных исследований.

— Господин Илиадис, я не совсем понимаю, о чем мы говорим, — Нойманн перешел на официальный тон. — Наша клиника практикует подобные операции уже несколько лет. Вмешательство было произведено в соответствии с установленным медицинским протоколом и по всем действующим правилам. К тому же ваша очаровательная супруга представила необходимые для данной процедуры документы в полном объеме… включая ваше собственное согласие.

— Оно было подделано, ты прекрасно знаешь, что я никогда бы не дал согласия на такую операцию!

— У меня не было оснований не доверять вашей жене, — Нойманн не переходил на «ты», намеренно удерживая дистанцию. — Спешу вас заверить: я вполне удовлетворен полученным результатом и обязательно включу этот случай в мой доклад на следующем конгрессе. Вы, любезнейший, сейчас излишне эмоциональны, но я вас извиню, — профессор сделал многозначительную паузу. — И потом, не станете же вы обвинять любимую супругу в нарушении закона. В Германии подделка подписи квалифицируется как мошенничество и карается внушительным сроком. Так что давайте закончим этот неприятный разговор. Я с нетерпением буду ждать новостей о нашей маленькой Афродите в самом ближайшем будущем! — подытожил он и разъединился.

Дни, недели, месяцы протекали меж пальцев, как талая вода…

Иногда Анне казалось, что судьба перепутала сценарий, определив ей роль, которую она не в состоянии как следует сыграть. Она жила по закону инерции, который сохранял установленный порядок вещей, но лишал их всякого смысла. Оливия тем временем росла, поглощая время и силы своей матери так же жадно, как и первые сочные фрукты, которые София приносила с рынка. Надо сказать, с рождением внучки свекровь неожиданно преобразилась. Вместо беспомощной старушки, которая была не в состоянии обслужить даже себя, в доме появилась новая энергичная хозяйка. Она взяла на себя все бытовые хлопоты, готовила и успевала переделать за день кучу дел, дав невестке возможность заниматься с ребенком. От слабоумной, вечно шпионящей бабки не осталось и следа, и Анна не переставала удивляться тому, с какой готовностью старческая немощь отступила перед дыханием новой жизни, которой София боялась так и не дождаться.

С Харисом они виделись только по выходным. После открывшегося обмана он не ушел, не хлопнул дверью, а лишь отдалился, оброс непроницаемым панцирем и с головой погрузился в работу. Строительство нового кардиоцентра завершалось к декабрю, и в сложившейся ситуации это для него было очень кстати. С Анной он практически не разговаривал, лишь соблюдал вежливость в присутствии посторонних, бросая ей, как кость, короткие формальные фразы. Она, чувствуя свою вину, неоднократно пыталась наладить отношения, но казалось, муж ее не слышал.

Однажды, устав от вынужденного одиночества, Анна позволила себе упрекнуть его в черствости, и разразился настоящий скандал, ставший их первым откровенным разговором за долгие месяцы. На крик приковыляла София. Увидев искаженное лицо сына, она сдержанно произнесла: «Мне больно на тебя смотреть, aγόρι μου[17], все холишь, пестуешь свое раненое эго и ничего вокруг себя не замечаешь. Жизнь пролетит, так и умрешь обиженный…»

Приближалась православная Пасха, яркая кульминация греческой весны — с дымным костром, истекающим соками молочным ягненком, густым вином за неспешным, щедро сдобренным взрывами смеха застольем. София с раннего утра колдовала на кухне, а Харис расставлял садовую мебель, приглядывая за мирно играющей на лужайке Оливией. Анна, обрадовавшись свободной минуте, отправилась за праздничным тортом.