Вера Анучина – Психопат внутри меня (страница 4)
Я накидывала информации, чтобы он подумал, что меня ждут и будут искать. Но он лишь усмехнулся:
– Небольшая задержка в пути. Они, наверное, уже пьяны и забыли о тебе, chica.
Он снова свернул. Пейзаж за окном менялся: вместо привычного шоссе – редкие кусты, пересохшие канавы, пустынная пыль. Ни машин, ни людей. Вдали показалась полуразвалившаяся постройка, то ли амбар, то ли ангар.
– Это точно короче? – спросила я.
– Расслабься. Мы почти приехали. – Он положил руку на моё колено. Пальцы были грубые, тяжёлые. Он даже не смотрел на меня – просто решил, что может. Так делают с мясом, которое уже в пакете.
Я не убрала ногу. Улыбнулась. Потом медленно, вежливо, как будто мне нужно поправить подол, потянулась к зеркалу. Его рука осталась на месте. Он почувствовал моё движение, но не понял его значения.
Потом – всё случилось быстро. Он только повернул голову, чтобы что-то сказать, а я уже сжимала крест в руке – он и правда крепился буквально на соплях. Острое основание вошло под челюсть, быстро, точно, прямо в шею, между трахеей и артерией. Он даже не закричал – захрипел, будто подавился воздухом.
Руки у него задёргались, под действием инстинкта крепко сжали руль. Машина дёрнулась, съехала в канаву и встала. Я вытащила крест. Кровь брызнула тёплой, густой струёй – на панель, на стекло, на мой локоть. Он затих через несколько секунд, хрип превратился в бульканье. Я занесла руку назад, и ударила ещё раз. Потом ещё и ещё.
Я сидела, стараясь дышать ровно, как после тренировки. Пальцы, впрочем, выдавали физиологическую реакцию на стресс: кожа на ладонях была влажной. По спине пробежали мурашки, как статический разряд по проводу. В солнечном сплетении подрагивала тугая струна, во рту стоял лёгкий металлический привкус – реакция тела, не эмоций. Я вытерла распятие о его футболку. Я убирала не кровь, а свои отпечатки. Надо будет избавиться – и от него, и от тела, и от машины.
Мужчина всё ещё оставался на водительском сиденье: завалившийся на бок, с вывернутой шеей и приоткрытым ртом. Я закрыла ему глаза. Не из жалости, а чтобы не раздражали. Было какое-то чувство дискомфорта, как открытая дверь. Это всегда меня нервировало.
Я вытащила его наружу с хрустом и тихим стоном кожи по винилу. Тело оказалось тяжелее, чем я ожидала. А мне ещё нужно передвинуть его на заднее сидение, а потом вернуть на место. Хорошо, что мы не на трассе, там сложно было бы осуществить подобные манёвры. На этом этапе я почувствовала, как в теле просыпается усталость. Мышцы оттягивались, хотелось пить. Но останавливаться было нельзя.
Я села за руль – водительское кресло было тёплым и пахло чем-то мясным. Вывела пикап на трассу и, не включая в сумерках дальний свет, поехала обратно. Встречных машин не было, lucky me3! Ещё до наступления темноты я заметила, что этот участок почти не используется: грузовики здесь не ходят, туристам он неинтересен.
Свою машину я нашла быстро. Зафиксировала место в уме и поехала дальше, в сторону пустошей, где днём видела развалины старой фермы. Заехала как можно дальше от дороги, чтобы машину было трудно заметить с дорог. Затем сняла ремень генератора – этому водителю он точно больше не пригодится. В багажнике пикапа оказалась канистра – видимо, мексиканец действительно часто катался в одиночку и готовился к поломкам. Я разлила бензин по сиденьям, особенно на руль и приборную панель, вытерла свои отпечатки какой-то ветошью и бросила внутрь зажигалку.
Пламя вспыхнуло мгновенно, как будто ждало освобождения. Оно трещало и гудело, с жадностью облизывая всё, к чему прикасалось. Этот звук – как поленья в камине. Он обволакивал, успокаивал. Я ощутила, как всё внутри расправляется, как будто этот огонь сжигает не только улики, но и напряжение. Примитивная, первобытная радость – наблюдать, как что-то исчезает без следа. Красиво, мощно, бесповоротно.
Я не оборачивалась, пока шла обратно к своей машине. Пламя пульсировало за спиной, бросая рыжие отблески на сухую землю. Я улыбалась.
Свою машину я починила быстро. Проверила, где ближайший мотель и тронулась в путь. Я отчаянно нуждалась в отдыхе, но прежде мне нужен был душ. Я ехала по шоссе, удаляясь от места преступления. В зеркале заднего вида отражалась лишь ночь и отблески пламени. Ни свидетелей, ни следов.
Позже я скажу себе: это была самозащита. Но внутри я уже знала: это просто оправдание.
Переход границы оказался на удивление скучным и банальным. Старый бетон, потускневшая разметка, заборы с колючкой и пластиковые канистры, сваленные у обочины, очередь из старых пикапов и минивэнов. Люди в растянутых майках, потные, уставшие: кто-то жуёт чипсы, кто-то говорит по громкой связи. Мексиканское солнце плавит всё: крыши, асфальт, лобовое стекло.
Я подъехала к будке. Стекло опустила заранее, паспорт уже лежал на приборной панели. Офицер был моложе, чем я ожидала – с короткой стрижкой и ленивым взглядом, в котором, тем не менее, сквозила настороженность. Он сделал шаг вперёд, заглянул в салон. Совершенно банальные вопросы: Где были? Куда направляетесь? Место работы? С вами есть кто-то ещё в машине? Везёте что-нибудь запрещённое?
"Офицер, я сутки назад убила человека и сожгла машину с его трупом на обочине, вы меня даже не задержите?! "
– Добро пожаловать домой, – улыбнулся он, и вернул мои документы.
– Спасибо, – улыбнулась я в ответ.
Я подняла стекло и медленно выехала за шлагбаум. Сердце билось ровно. Вот и всё.
На первой же заправке я остановилась, чтобы унять радость и привести себя в порядок. Помыла руки, посмотрела в зеркало, сняла резинку с волос. Улыбнулась.
Это оказалось так просто. Убить и уйти от наказания. Но что теперь будет дальше? И что я вообще такое?
[1] Англ. На всякий случай
[2] Исп. барышня; девушка; мисс
[3] Англ. Везёт же мне!
Глава 8.
Мне нужно было понимание того, что произошло в Мексике. Я не чувствовала раскаяния, стыда, не испытывала угрызений совести. И боялась признаться даже самой себе, что это было скорее… удовлетворение? Возбуждение? Радость? Я прокручивала сцену убийства и пожара потом. И открытые глаза того мексиканца совсем не снились мне в кошмарах. Понятно, что признаться во всём я не могла, да и не нужна мне была эта исповедь. Но хотелось разобраться.
Раньше у психолога я никогда не была. И долго не могла решиться. А вдруг мне попадётся невероятный профессионал, который по одним глазам раскроет мою суть? Поэтому я тщательно отобрала безобидную на вид женщину средних лет с не очень обширной практикой, которая работала с тревожностью, депрессией и семейными парами, переживающими кризис отношений. Я сидела в уютном кресле, делая вид, что расслаблена. Но контроль отпускать не собиралась.
– Что вас беспокоит, Нина? – спросила женщина мягким, профессионально нейтральным голосом. Она забавно произносила моё имя на английский манер.
– Меня беспокоит отсутствие беспокойства, – попыталась сострить я. За сарказмом и цинизмом мне всегда было легче прятаться. – Я не чувствую того, что должны чувствовать люди. Любовь, привязанность, даже страх или печаль. Это нормально?
Психолог внимательно посмотрела:
– А вы хотели бы чувствовать?
Тут я задумалась. Вот совсем не была уверена. Зачем мне, например, угрызения совести или излишнее стеснение? Волнение или привязанность к людям? Это же усложнит жизнь. – Я не знаю. Может быть, все так живут? Может, книги и фильмы просто врут, преувеличивают значение чувств, а мы верим?
Психолог чуть прищурилась и сделала заметку:
– Вы всегда были такой?
– Наверное, да, – я пожала плечами. – Я не помню себя другой.
Мы обсуждали моих родителей. Папа ушёл из семьи, когда мне было лет двенадцать. Я просто как-то вернулась с каникул домой, а его вещей нет. А на втором курсе института он быстро сгорел от рака, буквально за полгода его не стала. Переживала ли я? Скорее, нет. Больше испытывала некое облегчение, что он больше не будет мучится и страдать от болей. Мама моя пила. Она не была алкоголичкой, потерявшей человеческий облик и тратящая на выпивку последние день. Отнюдь. Она стильно и со вкусом одевалась, следила за собой. Но считала, что имеет полное право в конце рабочего дня пригубить бокал вина. Или два. Или даже бутылку. Поэтому для коллег и знакомых она была приятным и обходительным мистером Джеккилом, мне же доставался дома образ мистера Хайда.
На третьей сессии с психологом мы перешли к теме детства – вдруг там кроется некая причина моей холодности, а я просто забыла? И тут я вспомнила. У меня был некий спасательный круг, чтобы эмоции не захлестнули меня опять. Мы общались на неродном мне языке, в чужой стране, и поэтому всё воспринималось иначе, словно всё было не со мной. Поэтому было легко говорить, ответы звучали точнее, а мысли становились яснее.
– Есть что-то в вашем детстве, что казалось несправедливым? – спросила врач.
Не "что вы помните", не "как вам жилось", а именно так. Несправедливость.
Я молчала. Перед глазами всплыла одна картина, чёткая и неприятная.
«Мне три года. Мама лежит в постели и не встаёт, лицо её бледное и уставшее. Она ужасно стонет. Папа отводит меня в соседнюю комнату, сажает перед телевизором и уходит, ничего не объясняя. Он очень нервничает, я это чувствую. Его руки дрожат.