Venus Platonovna – Темная нимфа. Чертова яма (страница 2)

Потому что за день до этого мне приснился сон.

Я снова тонул в Чертовой яме. Та же зеленая мгла, та же серебряная монетка света, тающая над головой. Но на этот раз в воде был не я.

Отец.

Он опускался вниз медленно, не сопротивляясь. Ноги его не двигались, руки висели плетьми – только седая голова запрокинута, и глаза открыты. Он смотрел на поверхность, откуда его уже никто не вытащит.

А под ним была она.

Я не видел ее лица. Сначала я видел только волосы – черные, длинные, густые, они поднимались откуда-то из глубины, стелились по воде, как нефтяное пятно, обвивали отцовские ноги, тянули вниз, в черноту, где ждали своей очереди потерянные души. А потом из этой черноты медленно, плавно показался хвост. Чешуя его отливала густой зеленью – не изумрудной, не малахитовой, а темной, болотной, цвета тины и гниющих листьев. Он двинулся лениво, хищно, и я понял: она не просто тянет отца. Она забирает свое.

Я кричал. Беззвучно, потому что под водой крика нет. Я тянул руки, пытался плыть, но вода стала густой, как смола. Я не мог пошевелиться. Только смотреть, как отец уходит все глубже, как смыкаются над его головой черные волосы, как гаснет последний свет в его глазах.

Я проснулся от собственного крика.

Простынь была мокрая насквозь. Сердце колотилось где-то в горле. Я набрал номер отца – трубку взяла мама, сказала, что он спит, всё хорошо, ничего не болит. Я успокоился. Сон есть сон.

А на следующий день он умер.

Скорая. Ломаные ребра под моими ладонями. Бесполезный ритм «раз-два-три-четыре». И его глаза, открытые, смотрящие в потолок.

Точно как во сне.

Врачи сказали – обширный инфаркт. Я перебирал в голове сотни «если»: если бы я раньше вызвал скорую, если бы заметил, если бы заставил его проверить сердце. Год я жил с этим. Два года. Десять.

Пока не понял: я должен вернуться.

Сейчас лето. Вятка снова теплая, парная, пахнет тиной и рыбой. Я стою на опушке леса, в тени черных елей, и смотрю на Чертову яму. Ближе не подхожу.

Она там.

Я знаю.

Я смотрел на гладкую, как зеркало, воду целый час. Солнце поднялось выше, тени переломились, и тогда я увидел.

На том берегу, у белой коряги, стоял человек.

Я не сразу узнал его. Фигура была знакомая, родная, но словно выцветшая, стертая временем. Те же широкие плечи, та же манера держать голову чуть набок.

Он смотрел на воду. Не на меня.

Я сделал шаг вперед, и трава под ногой хрустнула так громко, что дрозд сорвался с ветки.

Человек обернулся.

У него было лицо моего отца.

Только моложе. Лет на тридцать моложе, без морщин, без седины, без той усталости, с которой он смотрел на мир последние годы. Он смотрел на меня – и не узнавал.

Я хотел крикнуть. Позвать. Броситься к нему через воду, как когда-то он бросился за мной.

Но вода вдруг стала густой, вязкой. Вятка замерла.

Из-за спины отца, из-за белой коряги, медленно, плавно поднялось лицо.

Черные волосы тяжело скользнули по плечам, упали в воду, и вода приняла их, обвилась вокруг каждой пряди, будто живая. Кожа отливала синевой, как у утопленников, пролежавших в воде не одну неделю, но была целой, гладкой, без единого изъяна. Глаза – без белков, без зрачков, сплошная чернота, в которой угадывалась бездна.

Я смотрел на нее – и не мог отвести взгляд.

Двадцать лет назад я видел ее в последний раз. Тогда волосы ее были белыми, прозрачными, как у призрака. Теперь они стали черными. Густыми, живыми, тяжелыми. Словно за эти годы она впитала в себя всю тьму этой реки, всю горечь потерь, всю глубину Чертова ямы.

А потом из воды медленно, плавно поднялся хвост.

Чешуя вспыхнула в солнечном свете – и тут же погасла. Темно-зеленая, болотная, с отливом, как у старой бронзы, покрытой патиной. Каждая чешуйка двигалась отдельно, переливалась, дышала. Он изогнулся лениво, хищно, и вода вокруг пошла кругами.

Она не отпускала плечо моего отца. Тонкие пальцы лежали на его рубашке – той самой, клетчатой, которую мама купила ему на юбилей.

– Отпусти, – сказал я.

Она не ответила. Только склонила голову, и черные волосы завесой упали на лицо.

Отец смотрел на меня. Не узнавая.

И тогда я понял: он не помнит. Не помнит сына, которому подарил вторую жизнь. Не помнит, как нырнул в бездну и вырвал меня у вечности. В той воде, куда он ушел двадцать лет назад, память тает быстрее тела.

Она забрала его не вчера.

Она забрала его тогда, когда я вынырнул на поверхность, а он остался.

Просто сердце билось еще сорок лет.

Я стоял на опушке леса, смотрел на отца, стоящего на том берегу, и не мог сделать ни шагу. А вода в Чертовой яме была абсолютно, неестественно гладкой. Ни ряби, ни течения. Ничего, кроме тишины.

И тишина эта ждала ответа.

– Прости, – сказал я воде. – Я не могу остаться.

Отец на том берегу склонил голову. Медленно, будто прощаясь.

А она подняла на меня глаза.

Черные, бездонные, древние. В них не было злобы. Не было ненависти. Только усталость – вечная, терпеливая, все понимающая и ничего не прощающая.

И тогда я услышал.

Голос ее шел не сверху, не снизу – он рождался прямо в моей голове, тихий, как шум воды в ракушке, холодный, как та глубина, где не бывает солнца.

– Душу за душу.

Я замер.

Она смотрела на меня в упор, и черные волосы ее медленно шевелились в неподвижной воде, будто жили своей жизнью. Хвост с зеленой чешуей лениво качнулся, разрезая гладь.

– Он отдал себя за тебя. Тогда. Вода взяла свое – но позже. Такой уговор.

Я перевел взгляд на отца. Он стоял у белой коряги, смотрел на воду, и лицо его было спокойным. Таким спокойным, каким я не помнил его последние годы. Ни боли, ни усталости. Только тишина.

– Он знал? – спросил я.

– Знал.

– И все равно нырнул?

Она не ответила. Только склонила голову, и в черных глазах ее мелькнуло что-то – не насмешка, не жалость. Узнавание.

Я смотрел на отца. На его молодое лицо, на руки, которые когда-то вырвали меня из этой самой воды. Он не помнил меня. Но он помнил тот миг – я видел это в том, как он стоял у края, глядя на реку. Он все еще ждал. Все еще сторожил.

– Ты дала мне проститься, – сказал я. – Тогда, двадцать лет назад. И сейчас.

Она молчала.

– Спасибо.

Черные волосы скользнули по воде, скрывая лицо. Хвост медленно, плавно ушел в глубину, и чешуя его погасла, слилась с чернотой.

Отец сделал шаг вперед, к воде. Его губы шевельнулись – беззвучно, но я прочитал это слово.

– Сын…