Venus Platonovna – Темная нимфа. Чертова яма (страница 1)
Venus Platonovna
Темная нимфа. Чертова яма
Этот текст я посвящаю своему отцу, который спас меня, тонущую, из реки на последнем вздохе и последней минуте.
А также тем, кто однажды смотрел в воду и видел там не только своё отражение.
Пролог
Говорят, у каждого места есть своя тайна. Но есть места, где тайна – это не секрет, а существо. Оно дышит в такт волнам, ждёт во тьме и помнит запах человеческой кожи. Чертова яма – одно из таких мест.
История, которую вы прочтете, случилась не со мной. Или случилась? Я уже не уверен. Грань между былью и сном истончается, когда речь заходит о глубине, у которой нет дна.
Здесь всё правда. Даже то, во что невозможно поверить.
Часть первая
Глубина
Вятка в тех местах темная даже в полдень. Берега глинистые, обрывистые, и если смотреть с воды – лес стоит стеной, черный, сырой, без единого просвета. Там, где река делает петлю, огибая болотную топь, дно уходит резко, будто обрывается в никуда. Местные обходят это место даже на моторках. Говорят, мотор глохнет, а вода становится холодной, как в марте.
Чертова яма.
Никто не мог промерить ее глубину. Лот уходил, леска натягивалась струной, а потом – обрыв. Будто там, внизу, кто-то перекусывал бечеву.
Сомы там водились чудовищные. Их видели редко, но всегда перед бедой. Темные спины, длиной почти с лодку, вспарывали гладь воды бесшумно, словно не рыбы, а тени. Падальщики. Старики говорили, что они питаются тем, что падает сверху. А падало туда многое.
Я не верил. Пока не попал сам.
Я тогда плавал хорошо. По-местному – «речной». Мог переплыть Вятку туда-обратно без отдыха, обгонял катера на спор. Глубины не боялся. И когда друзья сказали: «Слабо над Ямой?» – я только усмехнулся.
Сейчас понимаю – это была не бравада. Это был зов.
Я разделся на том берегу, у коряги, которую помню до сих пор: сухая, белая, как кость. Вошел в воду. Вятка в тот день была теплая, парная, но чем ближе к середине, тем сильнее холодела. Метров за десять до Ямы я почувствовал – меня тянет. Не течение, не водоворот – нет. Что-то мягкое, настойчивое, как рука, осторожно взявшая за щиколотку.
Я хотел повернуть назад, но тело слушалось плохо. Вода вдруг стала густой, вязкой, словно я плыл не в реке, а в остывающем киселе. Вдох – и меня дернуло вниз.
Я тонул не как обычно. Не было паники, не было судорожных гребков. Я просто падал в зеленую мглу, и свет сверху сжимался в серебряную монетку, таял, исчезал.
И тогда я увидел ее.
Сначала – волосы. Они не струились в воде, а двигались медленно, плавно, будто щупальца медузы. Белые, почти прозрачные, с зеленоватым отливом тины. Потом – плечи, тонкие руки, слишком длинные для человека. Кожа отливала синевой, как у утопленников, пролежавших в воде не одну неделю, но была целой, гладкой, без единого изъяна.
Она висела напротив меня, на той глубине, где уже не должно быть света. Но свет был. Он исходил от нее – холодный, сумеречный, как от гнилушек в осеннем лесу.
Я смотрел в ее лицо и не мог отвести взгляд.
Оно было прекрасным. Той страшной, нечеловеческой красотой, от которой стынет кровь. Тонкие скулы, чуть приоткрытые губы – синие, почти черные. Глаза – без белков, без зрачков, сплошная чернота, в которой угадывалась бездна. Глубокая, древняя, голодная.
Она не улыбалась. Просто смотрела.
И в этом взгляде не было злобы. Не было ненависти. Там было только терпение – вечное, ледяное, все понимающее и ничего не прощающее.
Вокруг нас, ниже, шевелились тени. Я различал фигуры – расплывчатые, полупрозрачные, с пустыми лицами. Они стояли на дне, покачиваясь в такт течению, подняв головы вверх. Потерянные души. Те, кого она взяла раньше. Рыбаки, купальщики, пьяные мужики с окрестных деревень – все они ждали.
Я должен был стать одним из них.
Она протянула руку. Медленно, плавно. Ледяные пальцы коснулись моего горла, скользнули выше, к лицу. Я перестал чувствовать холод. Перестал чувствовать свое тело. Оставалось только это лицо напротив и чернота его глаз, засасывающая, ласковая, последняя.
Свет сверху совсем погас.
Я смотрел на нее и не слышал уже ничего. Только гул в ушах, ровный, как дыхание спящего зверя. Где-то далеко-далеко, на границе исчезающего сознания, мелькнула мысль: «Вот и все». И мне стало покойно.
Я не видел, как на поверхности, раздвигая воду, бил руками мой отец.
Я не слышал его крика, когда он нырнул в Чертову яму, туда, откуда не возвращаются.
Только пузырьки.
Я смотрел на нее, а она смотрела на меня, и где-то над нами, пробивая толщу воды, ко мне тянулись совсем другие руки – горячие, в ссадинах, с обломанными ногтями. Я не видел их. Я видел только бездну ее глаз.
А потом что-то рвануло меня вверх.
Это не было течение. Это не было ее милосердие. Это были пальцы отца, вцепившиеся в мои волосы с такой силой, что кожа на голове горела огнем. Он тянул. Тянул, захлебываясь водой, отказываясь отпускать.
Я успел увидеть ее лицо в последний раз, когда отец дернул меня из ее рук.
Она не пыталась удержать. Она просто смотрела.
И в этом взгляде – черном, бездонном – впервые за все время мелькнуло что-то похожее на удивление.
Отец вышвырнул меня на отмель, как мешок с песком. Я кашлял, блевал водой, а он стоял рядом на коленях, мокрый, побелевший, и молча тряс меня за плечи. Потом размахнулся и ударил по лицу. Сильно. Так, что искры из глаз.
– Ты… – голос у него был чужой, сорванный. – Ты куда поперся, дурак?!
Я молчал.
Я смотрел мимо него, на гладкую воду Чертова ямы. Там не было кругов. Не было ряби. Только тишина и глубина, которой никто никогда не измерит.
Отец оттащил меня от берега, как маленького. Надел на меня рубаху, хотя зубы у меня не стучали – я вообще ничего не чувствовал, только странную пустоту в груди. Он курил, и руки у него дрожали так, что пепел сбивало ветром.
– Больше… – он запнулся, сглотнул. – Больше никогда сюда не пойдешь.
Я кивнул.
Я не мог рассказать ему про белые волосы в черной воде. Про синюю кожу и глаза, в которых исчезают души. Про то, что она уже взяла меня – просто в последний момент чья-то воля оказалась сильнее.
Не ее воля.
Отца.
Я вырос. Я уехал из тех мест. Но каждую осень, когда Вятка становится черной и тяжелой, я прихожу на обрыв над Чертова Ямой.
Стою и смотрю вниз.
И каждый раз вижу одно и то же: гладкую воду, в которой никто не отражается.
Но иногда, краем глаза, мне кажется, что оттуда, из глубины, на меня смотрят в ответ.
И тогда я вспоминаю не ее.
Я вспоминаю, как отец нашел меня там, где нельзя найти никого. Как нырнул в бездну за своим мальчишкой. Как вырвал меня у вечности голыми руками.
Чертова яма забрала многих.
Меня – не смогла.
Часть вторая
Расплата
Вятка в тех местах темная даже в полдень. Берега глинистые, обрывистые, и если смотреть с воды – лес стоит стеной, черный, сырой, без единого просвета.
Я не был здесь двадцать лет.
Отец умер у меня на руках. Сердце остановилось внезапно, будто щелкнул выключатель. Я качал его грудную клетку, ломал ребра, делал вдох за вдохом в уже холоднеющий рот. Приезжая скорая констатировала. Врач сочувственно сжала мое плечо: «Вы сделали всё, что могли».
Нет.
Я сделал не всё.