Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 52)

— Тогда тебе конец.

Ко мне приблизилось дуло, я крепко зажмурился, уже представляя, как брызнет кровь, как завизжит Мари-Пьер, как прозвучит хлопок выстрела, а ведь я пока совсем не собирался умирать, кроме того, это было несправедливо — на моем месте должен находиться Мусса, я всего лишь исполнил чужой заказ… ты умрешь, а твоя, девка будет отрабатывать долг, услышал я и, открыв глаза, закричал: нет, умоляю, можешь убить меня, если очень хочешь, но ее не трогай, я ее выкуплю, у меня есть деньги, я заплачу, — он улыбнулся, видишь, не такой уж ты непонятливый; раз по телеку сказали, что он директор компании, само собой у него куча бабок, вставил второй, бесивший меня еще больше, чем его приятель; где деньги, спросил главный, но я уперся: отпусти ее, у меня триста штук, она уходит — ты получаешь бабки. Толстяк напряженно думал, потом говорит; не пытайся меня надуть, заплатишь, тогда поглядим, прямо как в дурацком, неправдоподобном сериале, который смотрела Мари-Пьер, но с одним отличием — это мне разбили башку, это мою девчонку собираются забрать и послать на панель, мою девчонку и мои денежки, а меня самого, скорее всего, пришьют. Дай слово, сказал я, ты получаешь деньги — она уходит, он согласился, его подручный рывком поднял меня на ноги, держа баллончик в сантиметре от моего лица, и тут я увидел в окно, что по дорожке идет Жан-Клод, как всегда в это время — автобус приезжал по расписанию плюс-минус пятнадцать минут; я про себя поклонился ему в ножки, резко толкнул амбала на Франка и крикнул Мари-Пьер: беги, там Жан-Клод, они не станут стрелять, она выскочила на улицу со скоростью косули, удирающей от лесного пожара, амбал при падении выронил баллончик, пш-шшш, и в один миг в комнате стало нечем дышать, какой же ты кретин, заорал главный, и мы все ломанулись в сад, задыхаясь и кашляя, мне показалось, что здоровяка сейчас вырвет, он вдохнул больше всех отравы, я собрался сделать ноги, но Франк ухватил меня за плечи, мы покатились по газону, ружье еще раз звездануло меня по башке, не очень сильно, но обидно — я видел, как оно приближается, и не имел никакой возможности уклониться, из такого на слонов охотятся, так что я лежал и не двигался, моля Бога об одном — чтобы Мари-Пьер побыстрее вызвала полицию и чтобы все это закончилось. Кто-то поднял меня за шиворот, и главный сказал; если ты не умеешь держать слово, клянусь, я убью тебя, при фараонах или нет, да таким тоном, что не поверить было невозможно, ладно, сдался я, раз обещал, — заплачу, мы прошли сквозь газовое облако и поднялись на чердак, при каждом шаге я шептал себе: сейчас твои денежки уплывут, ты ради них горбатился как проклятый, а все достанется этой жирной свинье, и мне стало так тошно, что я забыл про боль, указал на камин — мол, они там, амбал порылся в дымоходе, и вниз посыпались пачки денег, завернутые в целлофан, — огромная куча, толстяк посмотрел на меня в искреннем изумлении: это ты на моем коксе заработал? Да нет, говорю, я по другой части, я занимаюсь бизнесом, что совсем не одно и то же, амбал неуклюже сгреб мое богатство, честное слово, я чуть не заплакал. Теперь спускаемся, приказал толстяк, и закончим счеты — на лестнице еще пахло газом, светильник опрокинулся во время борьбы, край ковра был испачкан кровью, — на колени, велел он мне, я посмотрел ему в глаза и понял, что сейчас он выстрелит.

— Я сдержал слово, почему же ты не хочешь?

Он почесал подбородок, словно министр, принимающий пусть и суровое, но все-таки абсолютно неизбежное решение.

— Из-за тебя я по уши в дерьме.

Он раздобыл партию чистейшего кокаина, сейф в банке, где сначала хранился порошок, не внушал ему доверия, тогда он спрятал кокс в «мерсе»; его подручный должен был стеречь тачку, но в тот день, когда я прифигачил вибраторы, он еще не приехал на стоянку, а когда мы увозили машину, решил, что это полиция, и не стал вмешиваться. Через полгода он случайно увидел меня по телевизору, но пришлось потратить время, чтобы найти журналиста, который, естественно, оказался в отпуске, припугнуть его, чтобы вытрясти мой домашний адрес, поэтому они так задержались с визитом.

Франк указал на камеру.

— Теперь мои хозяева убедятся, что я ничего не сочинил.

Он опустил дуло вниз; проверил, хорошо ли сидят патроны, и говорит: читай молитву, а амбал снова начал снимать.

Чтобы потянуть время, я спросил, какую, мол, не знаю ни одной, небось эта сучка и не думала идти в полицию, а решила тихонько переждать и вернуться, чтобы прибрать к рукам остатки денег. И тут громила, не снимая камеры с плеча, хватает Библию, которую я принес из церкви, Франк открывает ее: ты что, в Господа не веришь, только педики отрицают религию. Он полистал книжицу, ища подходящую к случаю молитву; умоляю, проскулил я, не убивай меня, но он прицелился, поднеся ружье почти вплотную к моей голове — еще чуть-чуть, и дуло упрется.

— Да упокоюсь с миром, сойдет, правда? Ныне отпускаешь раба Твоего, Господи, ибо видели очи мои спасение Твое [57].

Вдруг послышался нарастающий вой сирены, амбал прекратил съемку, что, если девка вызвала полицию? Но главный сказал: заткнись и снимай, думаешь, зная, что в камине ее дожидаются целых триста штук, она побежит плакаться легавым? Однако сирена ревела уже совсем рядом с домом, «оператор» вышел посмотреть, это легавые, Франк, машина уже здесь, тот толкнул меня, не думай, что тебя пронесло, мы еще вернемся, и, спокойно выйдя на улицу, они пошли через сад, швырнув в рюкзак с деньгами ружье и камеру; поднявшись, я посмотрел на себя в зеркало — вся рожа в крови, к тему же я наложил в штаны.

Дальнейшее происходило словно в бесконечном дурном сне: я был жив, но кошмар продолжался, дом наводнили люди в форме и бронежилетах, командовал ими туповатый бригадир, Мари-Пьер, бедняжка, еще не оправилась от ужаса, а Жан-Клод, Сильви, Марианна и все наши добрые соседи, разумеется, толклись тут же, не упустив шанса поразвлечься — честное слово, они чувствовали себя героями «криминальной колонки» и явно горели желанием засветиться в новостях, так что я поспешил скрыться в душе и переодеться, прежде чем отдаться на растерзание прибывшим следователям. Они не возражали против версии вооруженного ограбления с захватом заложника, но согласитесь, случай не совсем рядовой, обычно эти ребята стараются все сделать шито-крыто, вы уверены, что никого из них не знаете? — несколько раз спросил меня один совсем зеленый, — все это скорее напоминает сведение счетов, чем грабеж. Чтобы отвязаться, я сказал, что мне нехорошо, совсем ничего не соображаю, и они убрались, велев завтра явиться в комиссариат для подачи заявления. На прощание молодой дал совет: знаете, рассказав все как есть, вы избежите кучи проблем, и я честно ответил, мол, ничего не знаю — а что еще тут скажешь?

— Что ты собираешься делать, — спросила Мари-Пьер позже вечером, — попробуешь их найти?

Но у меня не было ни малейшего желания, мои денежки тю-тю, улетели, зато сам я остался жив, так что должен радоваться, да и как я их paзыщу, не сидеть же мне в засаде у Сен-Поля или в Сантье, поджидая наркоторговца в кожаном прикиде.

— Тогда зачем ты взял пистолет?

Я ей мягко объяснил: меня избили в кровь третий раз за два месяца, что же, по-твоему, мне после этого, в буддисты податься?

— Знаешь, — сказала она со слезами на глазах, — я так тебе благодарна.

— За что?

И тут она разрыдалась. Поплачь, думал я, еще бы, ни один из твоих хахалей не отвалил бы таких деньжищ, чтобы уберечь тебя от панели, а она прижалась ко мне, так что у меня чуть тоже слезы не брызнули от боли, я представить не могла, говорит, что та на такое способен, что я для тебя важнее, чем деньги, так мы и сидели, обнявшись и взявшись за руки, шепотом прося друг у друга прощение за все: дурные слова, поступки или даже мысли, клялись, что ничего подобного больше не повторится, и я вдруг осознал: в самом деле, если бы плюс к ограблению и побоям от меня ушла Мари-Пьер, как собиралась, дом стал бы таким зловещим и мрачным, что впору повеситься. Ты ведь заплатил им выкуп, огромный выкуп, снова заговорила она, но ее прервал требовательный звонок в дверь, дззинь, звонили долго, словно кто-то точно знал, что мы дома, хотя почти весь свет был погашен. Я закрыл глаза, думаешь, это они, спросила Мари-Пьер, но я уже схватил пушку, сейчас пойдем да посмотрим, они или не они, в дверь снова позвонили, дззинь, на этот раз еще настойчивее, и я бросился на лестницу, готовый, если что, спустить курок. Быстро откроешь и спрячешься за дверью, приказал я, она на цыпочках пошла к входу, я же тем временем принял классическую позу: ноги слегка расставлены и согнуты в коленях, левая рука поддерживает правую у локтя. Давай, прошептал я, открывай — на пороге, освещенном единственной лампочкой, стоял мой стоматолог, держа в руке счет и глядя на нас вытаращенными глазами; это они! — закричала Мари-Пьер, я, как был на полусогнутых, заорал ему: ни с места, сволочь, или замочу! В первый миг он потерял дар речи, но потом завизжал как резаный: а-аааа! Понятно, парень просто зашел напомнить о моем долге, а вовсе не потусоваться с коммандос из вьетнамских джунглей, обмотанным бинтами, с рожей, изуродованной похлеще, чем у Человека-Слона [58], через секунду он уже сломя голову несся к воротам, скользя по свежеполитому газону, и исчез во мраке ночи, продолжая вопить — а-аааа! — во всех домах загорелся свет, я все стоял на пороге с пистолетом в руке, вдруг на другом конце дорожки появился человек в каске, тоже орущий на бегу, на этот раз я был уверен — бандиты, и, прицелившись, выстрелил, получай, мразь, Мари-Пьер аж подскочила; это Жан-Клод, это Жан-Клод… к счастью, пистолет не выстрелил — я забыл снять предохранитель, — а это действительно был Жан-Клод, в огромной мотоциклетной каске, с садовой лопатой наперевес, они с Марианной не без оснований опасались нового вторжения, и, заслышав крик, он приготовился дать отпор.