Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 51)

Я снова подался на раскаленную площадь; ну и жарища, хоть вешайся, простонала какая-то женщина, почему всегда — как отпуск, так дожди, а возвращаешься — начинается пекло, правду говорят, везет, как покойнику. Спешить мне было некуда, Мари-Пьер приедет не раньше, чем через час, а я не собирался столько времени слоняться по этому пятачку, весь на взводе, с кучей бабок, когда вокруг полно ушлых ребят, готовых меня обуть. Одно из пип-шоу предлагало развлечься по цене прямо-таки вне конкуренции, я нырнул туда и замер, со страхом ожидая; что кто-нибудь войдет следом и спросит, куда это я направляюсь, но порог заведения переступали лишь трансвеститы да старые извращенцы; я, конечно, понимаю, что теперь легавые даже под шлюх маскируются, но всему есть предел, ну не видно их тут; разменяйте, пожалуйста, обратился я к служителям.

— И мне тоже, — раздался голос рядом, — сто франков.

Должно быть, он вошел, когда я повернулся и направился к кассе, — здоровый такой, загорелый, лет сорока, одеколоном пахнет. Он посмотрел на меня и улыбнулся: губы приоткрылись; обнажив ряд блестящих заостренных зубов, у нормальных людей таких не бывает, и я пулей вылетел оттуда на улицу, эй, мсье, вы забыли деньги, раздалось мне вслед, но я плевать на это хотел, мечтая только об одном — наконец оказаться в безопасности; люди расступались, давая мне дорогу и бросая подозрительные взгляды, рюкзак на плече, казалось, был набит камнями, и когда из-за угла магазинчика вдруг вынырнула троица в штатском, я встал как вкопанный и ждал их приближения, да, никогда не думал, что буду схвачен вот так — прямо в толпе мелких уголовников и туристов, что ж, ты все-таки попался, игра окончена, голубчик, но они прошли мимо, не обратив на меня внимания.

— Интересно, что он сделает? — произнес нищий, сидевший на паперти у церкви. — Бросит монетку или мсье — жмот?

Я машинально поднялся по ступеням и толкнул деревянную дверь; нет, не бросит, значит, снова жмот, прокомментировал старик. А в церкви только что началась месса, народу почти не было, так, несколько человек, страница сто семьдесят четыре, объявил кюре с высоты кафедры, я, чтобы не выделяться, тоже взял книжицу со стеллажа при входе и старался не отставать. Честное слово, это была первая в моей жизни настоящая месса. Я вошел последним, за мной никто не увязался, все напоминало фильмы Хичкока, когда герой оказывается в необычном многолюдном месте, злодеи тоже там и пытаются пришить его по-тихому, но никто ничего не замечает; тем временем кюре входил в раж, завывая: Благодарим Тебя, Отче наш! Я понял, что за мной никто не гонится, ни грабители, ни демоны, просто крыша поехала, и в тот момент, когда я это почувствовал, в церкви воцарилась торжественная тишина и гулким эхом разнеслось: Помилуй, Господи, Церковь Твою и убереги ее от Зла — вот бред, я сам все выдумал, в медицине это называется манией преследования, но, если разобраться, ничего удивительного, с таким грузом в рюкзаке кто угодно повредится в уме — Да пребудет сила и слава Твоя во веки веков! По соседству со мной визжала дурным голосом какая-то старуха, я хотел сказать ей, мол, совсем необязательно так надрываться, но сдержался. Большинство прихожан были в возрасте, молодых совсем немного, одна из них, женщина лет тридцати пяти, преклонила колени прямо на полу, а хор в глубине затянул: Аминь! Да приидет Господь наш! Аминь! Да приидет царствие Твое! Аминь! Учитывая, что я перенес небольшой нервный срыв вкупе с приступом паранойи, сейчас мне бы не помешал отдых, по крайней мере спокойная обстановка. Да приидет тот, кто свят, да раскается тот, кто грешен. Пение закончилось, и кюре начал проповедь; боже, какая чушь, заметил кто-то позади меня, это был тот самый нищий, грязный, зловонный, старушки из первых рядов обернулись, но никто не сделал замечания. Все мы грешны и должны относиться к ближнему с состраданием и любовью — возлюби брата твоего, как самого себя, учил нас Христос. Нет на тебе благодати, сказал нищий довольно громко, так что и впереди должны были услышать, не дано тебе это. Все заслуживают любви, ибо все мы, как ни различны, едины в любви нашей к Иисусу Христу и едины в святой вере. Да ни фига, крикнул нищий, и сделал шаг в сторону, оказавшись таким образом в центре прохода, лицом к лицу с кюре. Монах тихонько к алтарю идет, /Целует пылко крест простой, /Недруг, припав к земле святой, / Себя жестоко в грудь он бьет, / О, Боже, провинился я ужели ? / Ведь сорок лет живу на свете, / Смиряю плоть свою в обете /И в пост, и каждый день недели. Кюре молчал, все, кто был в церкви, смотрели на декламатора. Угодны коль тебе мои мученья, / Дай мне награду по труду, / Лишь ночь покоя и забвенья. Никто не шевельнулся, нищий все стоял, покачиваясь, в центре нефа, тогда кюре спустился и подошел к нему: да-да, я с вами согласен, Жюль Лафорг [55] — замечательный поэт, но поймите, сейчас идет месса, — он бережно взял несчастного под руку и подвел к скамье, — мне будет очень приятно поговорить с вами о поэзии, но не здесь и не теперь. Должно быть, Мари-Пьер уже приехала, так что я оставил грешников решать их проблемы и вышел наружу.

Только я занял свободный столик, как она явилась с этакой недовольной миной, я хотел ее поцеловать, но она отстранилась: нам надо поговорить, пойми, так больше не может продолжаться. Официант спросил, что мы будем пить, я заказал, виски, Мари-Пьер «Мартини», уже полгода как я забыл про воду с мятой, а она про лимонад; да на что ей жаловаться, может, жизнь стала слишком легкой? На меня посыпались обвинения: и такой я, и сякой, ты понимаешь это или нет? Она считала, что мое состояние резко ухудшилось, ты меня слышишь, спрашивает, конечно, говорю, но в голове зудела одна-единственная фраза — как ни глупо и ни банально, из песни группы «Дорз», «This is the end, my friend» — и треск пулеметов из «Апокалипсиса сегодня» [56]; ладно, сказал я, мы сейчас пойдем в дом, и ты заберешь свои вещи, она так и обомлела от неожиданности: ты правда хочешь, чтобы я ушла? Нет, отвечаю каким-то деланным, идиотским тоном, нет, но что я еще могу предложить? Не удерживать же тебя силой, говорю, и вижу, что у нее как гора с плеч упала.

По дороге в Шатильон мы молчали; добравшись в такси до сервиса, я получил свою тачку, и мы поехали домой, я не чувствовал ни грусти, ни печали, только опустошение и усталость.

Въезжая на боковую дорожку, подумал: ну вот, сегодня буду спать один, но не почувствовал ничего особенного, воспринял это как давно предрешенное и ожидаемое событие; сад был раскрашен осенней палитрой, уже появились увядшие листья; перво-наперво я поднялся в дом и спрятал свои сбережения, разделив их на две части: триста штук засунул в трубу бутафорского камина, потом спустился и положил оставшиеся двести в гараж, куда ставил машину, мне вдруг пришла в голову мысль прихватить пистолет, но что-то меня остановило.

— Ты готова? — спросил я, вернувшись.

Подвезу ее к метро и больше никогда не увижу. Ты готова, повторил я — пешком, с вещами, она, бедная, намучается.

— Мари-Пьер! — крикнул я.

В эту секунду меня толкнули вперед и нанесли такой сильный удар по голове, что от боли я упал на колени, совершенно оглушенный, в кресле с округлившимися от ужаса глазами сидела Мари-Пьер, а какой-то здоровенный парень направил на меня баллончик со слезоточивым газом.

— Это он, Франк, я его узнал!

Амбал, что был сзади, со всего маху съездил мне по ребрам, прямо в то место, которое еще побаливало после стычки на Кап-Даге, и кто-то тихо произнес: пришло время свести счеты, дружок, отдавай долг; что это за отморозки, подумал я, не легавые, скорей уж рэкетиры, но стоило мне повернуться, как от сомнений не осталось и следа: облаченный в кожаный жилет, еще более толстый, чем в моих воспоминаниях, в меня целился из охотничьего ружья хозяин «Мерседеса» со стоянки в Орли.

— Говори, только быстро, мы торопимся.

Я даже не собирался изворачиваться или, боже упаси, отрицать свою вину, погоди, говорю, дай объяснить, все было не так, как ты думаешь, я тут ни при чем, но жирдяй расквасил мне нос прикладом, голову пронзила дикая боль, аж слезы брызнули; не пытайся меня обмануть, гаденыш, отвечай, куда дел мой кокс, остальное мне не интересно; я произнес единственную фразу, которая в тот миг вертелась у меня на языке, — это какое-то недоразумение, и тогда амбал врезал мне изо всех сил: ты что, за идиотов нас держишь, я видел тебя на стоянке, он так меня дубасил, что я уже ничего не чувствовал, Мари-Пьер завизжала: вы ж его убьете, и мне показалось, что эта скотина собирается отвесить ей пощечину.

— Отпусти меня, — прохрипел я, — я все объясню.

Мой рот наполнился кровью, дыхание сбилось, если выживу, клянусь, найду их и убью.

Главный дал знак второму, мне наконец позволили разогнуться, Мари-Пьер вжалась в кресло и только сморкалась в платок; давай с самого начала и ничего не пропускай.

— Ну что, Франк, снимать или как?

Амбал в кепке достал ручную видеокамеру, похожую на нашу, и направил на меня.

— Стой, — приказал главный. — Давай с самого начала, он будет снимать.

Они меня убьют, подумал я, как в том жутком фильме, где маньяки убивают целую семью, снимая происходящее на камеру, чтобы потом пересматривать; можешь начинать, велел парень, я подчинился: затея была не моя, мне заказал угон знакомый… сначала скажи, оборвал меня главный, сколько тебе лет, где ты живешь и как тебя зовут, я повиновался, но второй приказал начать еще раз, камера не включилась, пришлось повторить: мне двадцать девять лет, зовут Гастон, живу в Шатильоне — прямо как перед началом телешоу; красная лампочка в камере горела, значит, работает. Я рассказал все, как было, со всеми подробностями, иногда толстяк переспрашивал меня для уточнения, например, какие еще вибраторы? Под конец я особенно подчеркнул необычное волнение Муссы и поклялся, что ничего не знал; кожаный выслушал меня, не перебивая, потом сказал, спокойно, но каким-то зловещим тоном: в тачке было четыре килограмма чистого кокса, ты должен возместить убытки, ни до Муссы, ни до его брата мне сейчас не добраться, так что долг висит на тебе. После этого заявления воцарилась пауза; что он от меня хотел? — не было у меня кокса, не мог же я его родить.