Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 49)

После ужина мы разложили матрасы, и словно это было совершенно естественно и в порядке вещей, Патрисия с Сарой занялись любовью, Жозеф, несмотря на облик типичного гуру, явно тоже не был склонен к воздержанию, поскольку вскоре к ним присоединился, и когда Сара обратилась ко мне, мол, вы так и будете на нас смотреть, это же глупо, я уже знал, чем все закончится, и в глубине души признавал, что совсем не против, а потом мне открылось, какая она потрясающая женщина, я будто овладел волшебницей из глубины времен; мы уступили им нашу кровать; перед тем как закрыть глаза и заснуть, я глядел на усыпанное звездами небо, ко мне прижималась Мари-Пьер, напряжение последних дней улетучилось, и, чувствуя небывалую расслабленность, я мгновенно провалился в сон, ощущая на коже пот Сары, вкус ее губ… а наутро первым делом подумал: конечно, все это прекрасно, отдых есть отдых, но я ни фига не зарабатываю, только трачу, тут в моем воображении всплыли рассуждения Жозефа насчет прошлых жизней, что мы сами выбираем свою судьбу, и я вспомнил, как один мой приятель сказал следователю: пораскиньте мозгами, без преступников никак нельзя, без нас и судьи, и вы, следователи, лишились бы работы, кроме того, будь я способен заседать в магистрате, уж наверное не стал бы грабить.

Мы позавтракали все вместе, и в обществе Сары запах кофе, хотя я вообще-то его не люблю, внушал мне одновременно спокойствие и уверенность, весь день мы провели на пляже, а вечером пошли в клуб, не в тот, который облюбовали эшанжисты — туда, кроме Бруно, никто идти не захотел, — а в другой, где в мгновение ока очутились в толпе загорелых подростков: все выделываются, как могут, подпевая орущей из динамиков песне, о-о-о, у-у-у и тому подобное, для меня это был просто шум, но, к моему изумлению, Мари-Пьер чувствовала себя как рыба в воде, о-о-о, у-у-у, Патрисия с Сарой не отставали, самое противное, что даже Бруно держался молодцом, а я ощущал себя неповоротливым бегемотом, неуклюжим увальнем из одного дурацкого комического сериала; вдруг все как по команде завопили и замахали руками над головой, бог мой, Сара смотрелась совершенно органично, Мари-Пьер обнимал какой-то урод, о-о-о, у-у-у, а-а-а, девка впереди меня, видимо, решила, что я к ней пристаю, и здорово врезала мне локтем, я решительно раздвинул толпу, пробрался к Мари-Пьер, которую отпустил тот придурок, и обнял ее, о-о-о, у-у-у, но все обернулось еще хуже — он оттер меня в сторону, извини, старик, Патрисия аж присела от смеха, я только головой помотал, она подошла ко мне, похоже, сегодня тебе не везет, я направился к Жозефу, который наблюдал за нами, потягивая сок, черт-те что, сказал я ему, от этого грохота крыша едет. В гуще толпы Патрисия стала эротично снимать платье, они с Сарой дурачились самым неприличным образом, в зале стояла дикая жара, вдруг ее платье полетело на стул, ура, завопил диджей в микрофон, эй, народ, мы же нудисты, не прошло и минуты, как практически все были нагишом, все тот же охламон начал раздевать Мари-Пьер, народ выстроился в змейку, и вот, пожалуйста, этот хрен моржовый хватает мою девушку за бедра, давай, скотина, не стесняйся, отымей ее сзади, внутренне негодовал я, наверное, он почувствовал мой взгляд, потому что обернулся с ухмылкой, в значении которой сомневаться не приходилось — обломись, мол, и тогда я вмазал ему башкой в нос, парень не успел уклониться, — но, как оказалось, умел за себя постоять, поднялся и принял стойку, пришлось со всей силы заехать ему между ног, что не потребовало особых усилий, поскольку он был голый, музыка прекратилась, Мари-Пьер посмотрела на меня, извини, сказал я, больше не могу, повернулся и вышел на улицу, никто не посмел меня задержать.

Все, что в последнее время не давало мне покоя — сомнения, ее траханье с Бруно, — теперь стало очевидно: он просто свинья, да и я был хорош тогда, с Сарой и Жозефом, черт, как я мог настолько опуститься? Мне навстречу шла группа парней, один слегка меня толкнул, я бросил ему в ответ, что мог бы извиниться, козел, он тут же дал сдачи, его дружки повалили меня, наверное, они занимались тайским боксом, потому что не прошло пяти секунд, как я получил по полной программе, успел только подумать: надо же, второй раз за месяц мне набили морду — и отрубился.

Когда я добрался до дому, было уже три часа, все наши ждали меня, сидя с постными рожами кружком на террасе, мне тоже пришлось сесть, сделав огромное усилие, чтобы сохранить невозмутимость, и один только Бруно подмигнул мне по-дружески. Тебе не кажется, что можно было выразить свои эмоции другим способом? — спросил Жозеф. Надо было сказать ему: мужик, чего ты лезешь, это же не твоя телка играла в змейку с каким-то придурком, но я сдержался и поддакнул, мол, ты абсолютно прав, однако злость бурлила во мне, переливаясь через край; ты имеешь право на ревность, заметила Сара, но и Мари-Пьер необходимо личное пространство. Наверное, вам лучше поговорить обо всем наедине, рассудил Жозеф. На соседней террасе люди занялись любовью, разумеется, при свете и на полную громкость, у мужчины был какой-то бабий голос, мы услышали, как он сказал: дай-ка я подую тебе в дырочку, — Бруно рассмеялся, остальные нет; я словно сидел перед трибуналом, Мари-Пьер сказала: меня достало, что ты вечно ревнуешь, понимаю, ответил я, но про себя подумал: а меня достало, что ты ведешь себя как сучка.

Неужели ты считаешь, что один человек может иметь право на тело другого? — спросил меня Жозеф. Вообще-то я действительно считал, что имею кое-какие права на Мари-Пьер, блин, да если бы не я, вряд ли она бы сейчас грела сиськи на лежаках за семьдесят франков в день, так что могла бы по крайней мере вести себя прилично, но, разумеется, это был бы неверный ответ. Жозеф переформулировал вопрос: ты полагаешь, что человек, человеческое тело — лишь предмет, которым можно владеть и распоряжаться? Он не идиот, вмешался Бруно, он все понял, Жозеф сделал резкий повелительный жест, подожди, Бруно, это очень важно. Нет, сказал я, конечно нет, но когда она с другим, я словно схожу с ума, и мне кажется, это довольно естественная реакция. Безусловно, ревность — широко распространенное заболевание, продолжал лечить меня Жозеф, скажи, как было у твоих родителей, отец ревновал мать? В этот момент я будто снова воспарил над всеми, не чувствуя ни злобы, ни раздражения. Не знаю, говорю, отец бросил мать, а потом она умерла, у них просто не было возможности ревновать друг друга Жозеф закивал: вот как, тогда картина проясняется, а Мари-Пьер удивилась, что я никогда ей об этом не рассказывал. Я закрыл руками глаза, у меня разболелась башка в том месте, куда мне въехали, может, продолжим завтра, говорю, уже поздно, я ужасно устал, но Жозеф решил вбить последний гвоздь, заявив, что у меня ярко выраженная боязнь потерь, тут я посмотрел ему прямо в глаза: хватит об этом, мои старики уже на том свете, никого не трогают, и вы их не беспокойте, а я пошел спать, — и на этом дискуссия закончилась.

В ту ночь я спал без снов, когда открыл глаза, все еще дрыхли, поэтому я спустился и спокойно позавтракал в полном одиночестве, пришло время поставить точку, я не мог больше терпеть, чтобы кто-то вмешивался в мою личную жизнь, к тому же мне осточертели нудисты, голышом на пляже — это еще ладно, но ведь тут куда ни посмотри — то дряблые бока, то сплющенная задница на велике, я мечтал посмотреть на волны, а средиземноморское побережье, что бы там ни говорили — скучнейшее место, большое плоское озеро. Собирай шмотки, приказал я, вернувшись, сегодня уезжаем, и в полдень мы уже катили в своей машине — без ясной цели, но, главное, оставив позади Кап-Даг. В момент отъезда атмосфера была несколько напряжена, ладно, увидимся на работе, улыбнулся Бруно, показывая, что и не думает обижаться, я украдкой сунул ему пакетик с остатками кокса, поцеловал Патрисию и Сару и протянул руку Жозефу, зачем-то сопроводив этот прощальный жест словами: как бы то ни было, удачи. Он пронзил меня долгим взглядом, это тебе надо пожелать удачи, уверен, она тебе пригодится, я ответил, что сомневаюсь, сказал всем «до свидания», а сам подумал: ты мне сейчас накаркаешь, сволочь, и уехал с каким-то дурным предчувствием.

— А что, если нам махнуть в глубь страны, — предложил я, — например, к Пон-дю-Гару [54], а?

Сначала Мари-Пьер куксилась, но я ей все объяснил: пойми, жить вшестером в такой клетушке выше моих сил, и потом, на пляже еще куда ни шло, но этот город меня достал, и я захотел перемен, в конце концов она признала, что вообще-то жизнь там была монотонная. Мы проехали Монпелье, потом Ним, вообще-то не было причин стремиться именно к Пон-дю-Гару, для меня это место ничем не отличалось от прочих, и я бы затруднился объяснить, почему мне так приспичило туда попасть, но по мере приближения мной овладевало странное чувство, выйдя из машины, я даже прислонился к дереву и сказал Мари-Пьер: мне нехорошо, озноб бьет, — а ведь было как минимум сорок градусов в тени; постепенно это ощущение прошло, мы зашли выпить по стаканчику, после чего прогулялись позади таверны, слушая шорохи степи и стрекот кузнечиков. А вдруг здесь водятся змеи, испугалась Мари-Пьер, за всю дорогу мы едва обменялись парой слов, но, поднимаясь по крутой тропке, она вдруг сказала; знаешь, я понимаю, почему, ты так взбесился, — короче, если бы я заигрывал с другой девчонкой, ей бы тоже стало кисло; она говорила о происшествии в клубе, а я не удержался от вопроса и спросил, как ей понравилось с Бруно. Она скорчила вполне красноречивую гримаску — что ты, наоборот, если честно, я вообще ничего не ощутила, и, немного помолчав, с волнением в голосе поинтересовалась: ты меня еще любишь? Я окончательно растаял, и она прильнула ко мне, в конце концов я был виноват не меньше ее. Уже темнело, и мы решили вернуться к таверне, хозяйка приготовила для нас омлет, я пытался мысленно переключиться на дела, ожидавшие меня в Париже, но никак не мог сосредоточиться.