Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 29)

Наше возвращение в Париж, прямо скажем, прошло не слишком приятно, меня мутило, я чувствовал напряг, Жоэль взахлеб рассказывал какие-то нудные истории: прощайте, тяжелые времена, теперь я снова при деньгах, — он без остановки молол свою чушь, — помнишь тех гадов, что нас обули, так вот, им конец, все попались, фараоны сцапали даже боссов, ты, наверное, слышал об этом, дельцы из Ля-Курнев, четыре тонны, это было в газетах. Мари-Пьер видела, что я чем-то недоволен, и время от времени спрашивала, что такое, может, что-то случилось? Оказалось, сам Жоэль и настучал в полицию, сдал всех с потрохами и подсказал, как добраться до авторитетов; когда шла операция по изъятию, а счет шел на сотни килограммов, инспектор передал ему спортивную сумку с дюжиной упаковок марокканской дряни, хотя предварительно речь шла только о десяти.

А что, все так делают, когда подворачивается возможность; они ведь не постеснялись его обокрасть и в придачу избили, теперь же он стократно окупил потерю видаков; ты, конечно, поступай как знаешь, сказал я Жоэлю, но хвастаться, что сдал легавым ребят, которые возили дурь тоннами годов с шестидесятых, по-моему, себе дороже.

— Пфф, да они слабаки, — фыркнул он, — легавые говорят, когда их арестовывали, они в штаны наложили и плакали как дети.

Набить бы тебе морду, думал я, лупить до тех пор, пока пощады не попросишь.

У ворот Отой он поинтересовался, как мы проведем вечер.

— Что будем делать, может, пойдем перекусить?

Ага, разбежался… С трудом выплевывая слова, словно они скрипели на зубах и мешали дышать, я мягко отклонил предложение: извини, но ничего не получится, мы ужасно устали. Как, мы что, не будем обедать? — удивилась Мари-Пьер, а Жоэль добавил: если у тебя напряженка с деньгами, расслабься, я угощаю. О, большое спасибо! Я затормозил у «Компани англез».

— Тебе повезло, полно свободных такси.

Он с обиженным видом покачал головой, мол, сама видишь, я старался, потом поцеловал Мари-Пьер, дважды в каждую щеку — чмок-чмок в щеку, хотя, по-моему, норовил в губы, — и легонько щипнул за попку: я тебе позвоню, ладно? Мне прямо кровь бросилась в голову, все ясно, они трахались, теперь я в этом не сомневался. Наконец он скрылся с глаз долой, и я сделал круг по площади, храня молчание. Мы не едем на Северный вокзал? — спросила Мари-Пьер. Из бардачка торчал сверток с подарками, духами и сережками; нет, мы не едем на Северный вокзал.

— Вообще-то мы переехали, Северный вокзал остался в прошлом.

Я бесцельно кружил по улицам, но не мог успокоиться, наоборот, все больше распалялся; ты такой бледный, сказала Мари-Пьер, что-то не так?

— Не знаю, а сама-то что думаешь, по-твоему, все нормально?

По краю дороги рабочие устанавливали щиты с указанием парковок и объездных маршрутов на время «Ролан Гаррос». «Ролан Гаррос» — это больше, чем престижный теннисный турнир, это символ весеннего Парижа, как сказал вчера радиоведущий.

— Если ты из-за Жоэля, то это просто смешно.

Конечно, прямо обхохочешься: он заявляется к тебе вот так, ни с того ни с сего, за триста километров, в деревушку с дюжиной жителей, а я тут вкалываю до потери пульса, — из моего рта вылетали какие-то слова, но это был уже не я, а зверь, до поры до времени томившийся в сумрачной и студеной пещере подсознания с ядовитыми испарениями, — шлюха, ты просто шлюха, дешевая сучка… тут она ударилась в слезы; не помня себя, я разодрал упаковку и швырнул флакон на приборную панель, он отскочил, Мари-Пьер дернулась, пытаясь увернуться, — не думал я, что ты такая, — она заревела еще громче, я заорал: кончай, мать твою, она шмыгнула носом, продолжая подвывать, я вцепился в руль — маленькая дрянь — и занес над ней кулак, она спрятала лицо в ладонях, я не мог ее ударить и изо всех сил саданул в боковое стекло, пробив его насквозь с одного удара, хотя оно и было якобы суперпрочное… тут, как по волшебству, я очнулся, и меня охватила страшная усталость, я сидел в полной прострации, глядя в пустоту, ни о чем не думая, полностью расслабившись, мечтая о том, чтобы сложить руки под голову и заснуть, прямо там, среди осколков стекла в аромате «Шанель», напрочь позабыв обо всем на свете.

Наступила тишина, которую нарушали только машины, несущиеся в сторону леса, мы оба хранили молчание, я стал зябнуть, боль в изрезанной руке нарастала, я подобрал с пола сережки и положил рядом с собой.

У одной сломалась застежка, и вишенка держалась на честном слове.

— Кажется, я беременна.

Все эти дни стояла хорошая погода, было жарко, а сегодня дул порывистый ветер, обещали дождь.

— В каком смысле?

Ее слова донеслись до меня словно сквозь туман. Я включил зажигание.

— В прямом.

В тот момент я даже не подумал, от меня она беременна или, может статься, от Жоэля; только сказал: а, понятно, и что теперь надо делать, кстати, это мальчик или девочка? Она снова заплакала, я видел происходящее словно сверху, с высоты двух метров, как наблюдатель, и начал ее утешать, мол, ничего страшного, все уладится, при этом слышал себя будто со стороны — хрен знает что! Она плакала, я попросил прощения: извини, на меня что-то нашло, но согласись, в этой ситуации меня можно понять — я еду тебя встречать, а ты в это время с другим парнем, он тебя целует, гладит по заднице, ты хихикаешь… хотя я оправдывался, но в глубине души не сомневался, что это была естественная реакция, другой бы на моем месте ее бросил; я не собирался, целовать ее в лобик и говорить «спасибо, любимая», сначала мне нужно успокоиться, а то опять заведусь, но она продолжала плакать, и тогда я сделал над собой усилие, взял ее ладошку в руку, причем в раненую, вытер ей слезы уголком платка, однако в глубине души продолжал здорово на нее злиться.

Водопад слез постепенно сошел на нет, я еще раз попросил прощения, потом еще, в конце концов она сказала, что они с Жоэлем просто друзья, он поехал в Нормандию, чтобы сбыть порошок, она и не думала звать его в гости, а если я ей не верю, то дурак. У ворот Майо я повернул направо, к Триумфальной арке, на Гранд-Арме было почти пусто, все смотрели матч.

Я проголодался и предложил ей пообедать.

— Если хочешь, можем пойти в «Конгресс».

Пришлось ехать обратно, в ресторане тоже было практически пусто; у нас постоянный завоз, говорил метрдотель трем ливанским бизнесменам, сейчас тоже все в наличии. Я сел за столик и стал изучать меню, а Мари-Пьер пошла в туалет привести себя в порядок. Все-таки темная история: откуда он мог узнать адрес ее матери, если она ему не давала… выходит, они встречались. Тайком от меня. Значит, ее совесть не чиста. Они трахались, как пить дать.

И тут, в этот самый миг я подумал о ребенке: раз они трахались, я ни в чем не могу быть уверен. Даже если ребенок не от него, правда это или нет… ведь когда она родит, я в любом случае не смогу утверждать, что он мой — все младенцы похожи друг на друга, различия начинают проявляться с возрастом; если ребенок родится косой и с физиономией Жоэля, получается, формально отцом стану я, а он будет надо мной потешаться и наставлять мне рога в мое отсутствие. Мари-Пьер вернулась, глазки еще красные, но она обновила макияж, и правильно сделала, теперь она была хорошенькая, просто куколка, три ливанца проводили взглядом ее отражение в зеркале, она села, и официант подал ей заказанный мной королевский кир. Сегодня последний раз, сказала она с улыбкой, ведь беременным пить нельзя. Прямо по больному месту.

Подошел метрдотель и промурлыкал: ну, что мадам и мсье уже выбрали? Как мне сегодня везло на кретинов. Я сказал, что мы готовы сделать заказ, Мари-Пьер взяла печеночный паштет и омара, между прочим, недешевого, как будто у нас все было хорошо, словно мы — обычная парочка, решившая покутить, молодые супруги с набитым кошельком и полные надежд, которые зашли в парижский ресторанчик у ворот Майо, чтобы обсудить предстоящий отпуск и новый дом; я спросил ее про родню, она меня про Саида, к сожалению, мы с ним вряд ли увидимся, она была немного огорчена, что переезд прошел без нее, но я рассказал ей про наши приключения со старухой и полицией, заметив вскользь, что Бруно приятный человек; да, просто прелесть, подтвердила она, ведь он мог и не согласиться нам сдавать, я сказал «конечно», но внутренне аж затрясся от мысли: может, она и с ним перепихнулась… или у меня крыша едет? Когда официант принес нам еду, я уже был совсем на взводе, так что с трудом заставил себя расцепить пальцы и взять вилку.

Она продолжала болтать про Бруно и его компанию — это просто супер, да, связи с общественностью, — а я, уткнувшись в свою тарелку, видел на дне гнусную рожу Жоэля с ухмылкой от уха до уха и при этом не мог даже выпить — в глотку ничего не лезло.

— Ура! — вдруг завопил официант. — Ура, наши выиграли!

Тут все повскакали с мест и завопили, ливанцы захлопали в ладоши, только мы с Мари-Пьер молчали. У меня распухла кисть, любое движение стало причинять боль, и вскоре мы ушли. Никто из нас не вспоминал о произошедшем, будто никакой сцены в машине не было, — в самом деле, не почудилось ли? На площади Этуаль гудели тысячи машин, болельщики орали и поздравляли друг друга, а совсем полоумные гроздьями свисали из окон, выражая свою радость по поводу победы громогласным скандированием, но я не мог разобрать ни слова. Когда я осознал опасность, было уже поздно, мы оказались в эпицентре ликующего потока. Накрапывал дождик, естественно, асфальт был ужасно скользкий, а прямо перед нами какие-то придурки развлекались тем, что толкали вперед «рено-205»; только я успел подумать: вот идиоты, это же опасно, дорога скользкая, — как тачку резко развернуло, и один из бесноватых по инерции упал на дверцу и задел мотоциклиста, увлекая его на землю. И болельщик, и седок покатились на дорогу, обоих придавил мотоцикл, приближавшийся «БМВ» пытался затормозить, но безуспешно, и врезался в эту кучу-малу.