Венера Петрова – Замки на цепях (страница 9)

Вторая половина книги поэта о поэте поразила меня тем, что мною же многие строки подчёркнуты карандашом. Но об этом в другой раз. Мне надо думать, как быстрее продать крошечный тираж двух книг – четыре первые части мемуаров без цензуры, пока можно.

«В русской поэзии почти не отражён опыт Второй мировой войны. Существует, конечно, поколение так называемых военных поэтов, начиная с полного ничтожества – Сергея Орлова, царство ему небесное. Или какого-нибудь там Межирова – сопли, не лезущие ни в какие ворота. Ну, Гудзенко, Самойлов. Хорошие – очень! – стихи о войне есть у Бориса Слуцкого, пять-шесть у Тарковского Арсения Александровича. Все же эти константины симоновы и сурковы (царство обоим небесное – которого они, боюсь, не увидят) – это не о национальной трагедии, не у крушении мира: это всё больше о жалости к самому себе. Просьба, чтоб пожалели. <…> Но вот давеча составлял – в некотором роде повезло мне – избранное Семёна Липкина. И там огромное количество стихотворений на эту самую тему: о войне или так или иначе с войной связанных. Спас, так сказать, национальную репутацию. Между прочим, один из немногих, кто Цветаеву опекал по её возвращении из эмиграции в Россию. Вообще – замечательный, по-моему, поэт: никакой вторичности. И не на злобу дня, но – про ужас дня. В этом смысле Липкин – как раз цветаевский ученик» (Иосиф Бродский).

Кусок сюда из-за Липкина. Вдруг вспомнила, что я встречались с Семёном Липкиным: «Вчера он, который элегии написал, разговаривал со мной. Ему Анна Ахматова стихи читала, с Эренбургом, Друниной был знаком. Это был Липкин, которому Ахматова подарила свою книгу, где в качестве автографа было это: «С. Липкину, чьи стихи я всегда слышу, а один раз плакала». Я же не догадалась взять у него автограф…

«После смерти мы не будем в огненном аду,

После смерти мы очнёмся в сказочном саду,

Потому что муки ада – только на земле,

На земле, где мы в кипящем вертимся котле.

После смерти – жизнь другая, около Творца,

Ибо в смерти – обещанье жизни без конца,

Той, в которой лгать не будут книги и уста,

Станет музыкою дума, думой – красота».

Надо бы запомнить, «не на злобу дня, но – про ужас дня». Просто для себя, даже не на будущее, ибо это не работает. Не на злобу и, тем более, не про ужас дня, а в угоду дня.

«Любила я все роли до одной!

Все до единой я с душой играла.

Я никогда собою не бывала.

…Мне так хотелось быть самой собой!» (Любовь Воропаева).

Это с оговоркой, что стих был написан в 1983 году: «В итоге, я стала собой». Что ж, я её поздравляю: быть собой ныне роскошь. Собой порой не рискнёшь быть даже с теми, кто с тобой вроде на одной волне. Два дня общения с попутчицей по жизни, и я уже второй день пытаюсь стащить себя с качелей. Суровой северной женщине вдруг показалось, что и на её долю выпало счастье испытать климакс – эмоциональный. Ведь стресс, как и климакс, некоторые другие штучки почему-то нам не по зубам. Наверное, потому, что на нашу долю выпадает больше испытаний, чем жителям земель с более умеренным климатом. Нам некогда баловать себя капризами, ведь приходится заниматься более важными делами. Если раньше все бабы одинаково много рожали без отрыва от тяжёлой работы, им некогда было оплакивать детей, вынужденных выживать в одиночку. Вместо умершего рожали нового. В то время слова «стресс» не было, конечно. Оно появилось позже, и симптомы тоже. Жить стало легче, но климат и условия остались такими же. Потому по привычке мы не тратим себя на бессмысленные слёзы и причитания. Хорошо ли это иль плохо, не знаю.

Размазывая себя на разговоры ни о чём, я уподобилась славянским женщинам? Откуда вдруг эти эмоциональные качели? «Ты из кожи вон лезешь, чтоб угодить славянам…»; «Надо писать в манере писателей своего народа»: о том, как хорошо жить в нашей славной стране, какие чудные люди живут рядом с тобой, об истории своего народа, наслега. И так до бесконечности. Да я и сейчас уверена, что есть вещи, которые сами пишутся, просятся, рвутся. С какого перепугу должна писать о том, о чём понятия не имею. История не моё, лет сто назад меня не было, тёмное прошлое не вдохновляет ни на что. Есть масса людей, умеющих это делать.

В итоге сошлись на том, что тема книг отныне табу. До этого решили умалчивать две другие жизненно важные темы. О чём тогда говорить? «Остаётся болтать только о прошлых наших подвигах». Похоже, иссякла тема не только для разговоров, но и для новых книг. Боясь того, что кому-то что-то не понравится, на большую половину тем табу или цензор не пропустит, Роскомнадзору не понравится, особо не разгуляешься. Остаётся писать о себе любимой, которая точно в суд не подаст или не наложит на себя руки. Но меня и так слишком много. Вся моя жизнь размазана по книгам, по главам. Роскошь быть собой мне, увы, недоступна. Останусь на века в образе сумасбродной алкоголички, возрастной шалавы и дуры.

Раз не дано, да и чревато быть собой, буду я сегодня вновь прожжённой сковородкой с ушами. Уж лучше по полу кататься, чем на эмоциональных качелях качаться.

Между первой и второй перерывчик небольшой. Без отрыва от творчества была сильно занята делами, тесно связанными с этим самым творчеством.

Но случился перебор, со сквозной героиней предыдущих мемуаров, размазанной и по многим другим произведениям, в основном, комедийного жанра, виртуальный мордобой. Сама она ещё не в курсе, что её стало слишком много. Тогда бы мордобой виртуальный вполне превратился бы в реальный. Мне повезло, что те, с кем мне довелось общаться по жизни, не любители читать. Начхать они хотели на буквоедов такого сорта. Или всё же лучше написать – «начихать»? Литературный сей язык становится понятен только полиглотам. Да и всё это многословие – пустая трата времени. Хотя эта же героиня, размазанная по комедиям, рассуждает иногда иначе. Вначале, начитавшись постов с отрывками, обрушилась на меня с такой критикой, что я была в полном а@уе. Мол, я осмелилась испортить имидж нескольких поколений, что само время смешало с дерьмом. На любое действие найдётся, мол, оправдание. Зри, типа, в корень. Узрела уже, корни зла давно пробили дно. Я не занимаюсь психоанализом и не собираюсь учить жизни. Описательное повествование вполне в привычном стиле, всё строилось, исходя из канона. Что смешно, она вдруг заметила, что я вообще-то пишу, и решила, на правах старшинства, учить уму-разуму на седьмом десятке. Я же писала и впору, когда мы с ней картошку, сваренную в старом чугунке заслуженным учителем, старейшиной района, своровали. Не вместе с чугунком, а там же, не отходя от веранды, куда он поставил чугун, чтоб картошка остыла, её и съели. Вот тогда и надо было вбить в мою буйную голову установки о том, как и про кого надо писать, чтобы угодить большинству. Академики не смели такое со мной вытворять в ту самую пору, а той, кого черти за ноги таскали в чуме, вряд ли это бы удалось.

Из всех двенадцати книг, которые слепила за три месяца этого года я бы выбрала, чтоб красовались на моей книжной полке, только три. Две уже есть – это мемуары. Потом их стало слишком много, иногда по две в день, что никогда в жизни мне не издать их всех в бумажном варианте. Но я бы хотела, чтобы три сборника чёрных комедий на социальную тему, вышли в свет. Сама готова их перечитывать, чтобы хотя бы кататься по полу от смеха. Смех смехом, суть вовсе не в смешном. Но об этом можно рассуждать, только прочитав их. Отрывки без контекста – это просто маркетинг, словесная западня, как и заголовки с подзаголовками.

Багаж не весь, но сдан, чтобы путешествовать впредь налегке. Была бы чуть моложе, стремилась бы к новым вершинам, ибо всё, что написано и пишется, это вчерашний день. Если сегодня время постмодерна, то весь наш воз застрял в бездорожье где-то в дне позавчерашнем. Та, которую черти за ноги таскали, зовёт меня в дивные дали не куда-то вперёд или ввысь, а далеко назад, предлагая восхвалять былое. Есть, кому хвалить, кто специализируется в области истории, в далёком прошлом. История – не мой конёк, не моя стихия, меня тогда и там не было, не мне судить.

Без багажа с пустым пока чемоданом отправлюсь в путь. С билетом с открытой датой, ибо сейчас не к спеху дурью маяться. Меня ждут великие дела внутри ограды. «Есть своего рода печаль, которая возникает из-за того, что слишком много знаешь, из-за того, что видишь мир таким, каков он есть на самом деле. Эта печаль от понимания того, что жизнь – это не грандиозное приключение, а череда маленьких, незначительных мгновений, что любовь – это не сказка, а хрупкая, мимолётная эмоция, что счастье – это не постоянное состояние, а редкий, мимолетный проблеск чего-то, за что мы никогда не сможем ухватиться. И в этом понимании кроется глубокое одиночество, чувство отрезанности от мира, от других людей, от самого себя» (Вирджиния Вульф).

Не всех в мире черти в чуме за ноги таскают. Сохранилось только это: «Мне кажется, это означает, твои произведения сортируют читателей на умных, на глупых и на очень умных, думаю… Придёт время, когда твои произведения станут экшеном нового поколения…». Были и другие, которые для примера отправила той, с чума. На что она обрушилась с критикой другого рода, мол, подмазываюсь к русским, их слишком люблю. К слову, отзывы были на книги из якутской серии. Соответственно, писались носителями языка саха. Это из той же серии, когда на публику в грудь себя бьют, что с русскими навсегда, Родина-мать зовёт, а в бытовом плане режет слух мой плохой русский, и даже то, что я замужем за русским. Насчёт того, что придёт время… Так же говорили в далёком 1995 году, а воз поныне там. Мне наплевать, что моё время всё никак не приходит. Как говорит Ирина Хакамада, деньги, слава – это ничто, главное, то, что с собой всегда, внутри тебя – твой внутренний наблюдатель. Я же называю это внутренним телевизором или фонариком. Это она говорит на публику, и та, у кого деньги есть. Когда их нет, от слова совсем, твой внутренний человек начинает ныть. Хотя это не значит, что телевизор внутренний сольётся в экстазе с телевизором внешним. Когда физическое и душевное сливаются в экстазе – нирвана, но это – не тот случай… Кстати, Хакамада собирается покорить Кайлас, заблаговременно написав окончательное завещание. Ей, между прочим, семьдесят. Потому новые вершины на шестом всего десятке – не совсем утопия.