Венера Петрова – Замки на цепях (страница 5)
Не судьба мне нежиться в постели, наслаждаясь своей кроватью. Кстати, это счастье, просыпаться в своей постели, в собственном доме в здравом уме и твёрдой памяти, и не находить ни рядом, ни в шаговой доступности ни чужих, ни своих.
Вдруг с утра обнаружила в инфо пространстве давно забытого прототипа. Жива ещё курилка. С трудом посчитала, сколько сейчас ей лет. 34 года. Чай, не девочка уже, хотя она и в начале нулевых девочкой не была. Я же недавно сдала книгу, где эта особа была косвенным героем.
«Тут на первый план выходит совершенно новое лицо. Прямо с места событий, с праздника, то есть. Уставшая, как собака, не пивши, не евши, примчалась сюда. У меня тоже ничего нет, только вода.
– Ой, задолбалась я, ни копейки денег, кое-как на обратный проезд наскребла.
Праздник он прожорливый, и не такое бывает. Прим же осталась без денег.
– Деньги все пропила.
– Да ну?
– Серёжки золотые у меня сняли.
– Во дают!
– И сотовый прихватили.
– Надо же.
– Я сама без трусов.
Вот это уже интересно.
– Как так?
– Вдобавок меня ещё изнасиловали.
На то и праздник, он обычно бывает с последствиями.
– Не повезло тебе.
Что я ей ещё скажу?
– Не первый раз меня насилуют.
– Как?
– Это третье или четвёртое по счёту.
И, заметьте, никаких эмоций. Человек за чаем рассказывает о чём-то обыденном, о пустяке. Или до неё ещё не дошло, как-никак ребёнок, человеку всего-то пятнадцать, а так не скажешь. Потому-то мужики и попадаются. Если такая вот секси на тебя пялится своими невинными глазками, юбка ещё донельзя коротка, ты поневоле не устоишь. Она будто создана для подиума – длинные ноги, аппетитная попка, густые длинные волосы, да ещё глазки-бусинки так и блестят, пухлые губки так и манят. Такая любого до греха доведёт. Она вполне созрела, только умом где-то на раннем этапе застряла или тормоза уже не работают. Будут они разбираться, кто созрел, кто где застрял.
– Впредь буду сразу отдаваться, надоело уже изображать целку.
И имя у неё дивное – Заря. Такая будет отдаваться, наши все передерутся. Кому же достанется ранняя Заря?
– И что мне делать?
– Как это случилось?
– Ты думаешь, я помню? Отрубилась я, ничего не помню. Родители меня убьют из-за серёжек.
Из-за золота ей, конечно же, достанется. Факт надругательства над малолетней так и останется голым фактом. Между нами. Родители и не догадаются. Многие не ведают, чем дышат их чада, кого они из себя представляют на самом деле. Отец – главред – не ведает бед…
– Надоело уже рассказывать.
Так она всем уже растрезвонила? Событие всё-таки. Или с бодуна голова плохо варит?
– Я ментам сказала, да они ко мне самой прицепились, мол, пьяная была. Я примерно знаю, кто мог это сделать, уже кое-кому сказала, его уже ищут. Утром без конца плачу, денег нет. Нет, в следующий раз сама лягу. Надоело уже.
Её что, заело? Пятнадцать лет по нынешним меркам не так уж и мало. Нынче же ускорение. И время сумасшедшее, за ним не угнаться. Вот мы и мчимся, как угорелые, сами не зная, куда. Мотает ленту нашего кино всё с большей скоростью. Не к добру это. Мы несёмся к концу, ничто это не остановит.
Сценарий развития событий, предсказанный ещё в шестнадцатом веке одним великим стрельцом почти полностью совпал с реальным раскладом. Если и дальше всё будет сбываться, нас ждут тяжелые испытания. Чем дальше, тем хуже, на радость пессимистам. Это бы утешило Зарю, хотя, что я говорю, ей же глубоко наплевать на себя и на весь мир. Факт какого-то изнасилования, так, мелочь, по сравнению с грядущими катастрофами. Уже который раз наблюдается массовое рождение одних мальчиков. Природа готовит запас для новой бойни… Она не для нас же, женщин, старается. Но в новой войне в атаку не побегут, огненный смерч всех без разбору сотрёт с лица земли, а матушку-природу никто не предупредил об этом.
Не к этому ли мы так рвёмся, что несёмся, сломя голову. Конец неминуем, но зачем торопить события? Надо, как можно дольше, продержаться в безвременье. Надо изображение поставить на «паузу».
– Не торопись.
– Что? – Заря не врубается.
– А? Да так, ничего.
Я отвлеклась. Так, на чём мы остановились? Ах, да, Зарю изнасиловали. И что это я от Зорьки к Нострадамусу переметнулась? Третья мировая не сейчас же начнётся, что зря паниковать.
– Повеситься что ли? – а глаза пустые.
Повеситься для неё так же обыденно, что и побеситься, повеселиться. Может, у неё не все дома?
– В честь чего это?
– Так изнасиловали же, – хоть причина есть.
– Не велика беда, многих насилуют. Я же живу.
– Меня же не один раз насилуют.
– Да хоть сколько раз, от тебя же не убудет, – я разговариваю на её же языке.
– Ну, тогда я, пожалуй, пойду.
– Вот и хорошо.
А то вешаться она собралась. И имя у неё красивое, и сама она, как картинка, живи, не хочу. Нет такой причины, чтоб лишать себе или кому-либо другому жизнь. Живи, пока живётся, умереть всегда успеешь. Пускай нас ждёт нечто ужасное, но сегодня же всё прекрасно – надо жить, дышать, любить. Я всё ещё помню эту сладкую волну… Не потому ли я превращаюсь в оптимиста?».
Не повесилась тогда, и позже. Хотя радовалась, когда повесилась другая. Куда делась красота, описанная мною? Годы делают своё дело. «Заря» – не исключение. Все мы краше на заре жизни. Хотя Зорька уже тогда была той ещё штучкой.