Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 29)
Тысячи лет китайский народ знал лишь несправедливость и произвол мандаринов и прочих властей. Еще недавно в Китае, когда убегал преступник, в тюрьму сажали его родственника, а если не было родственника, сажали соседа сбежавшего преступника.
Вот почему китайцы, как от чумы, разбегаются от какой бы то ни было облавы.
«Что сталось с Ли-Таем?» была первая мысль Ку-Сяо, когда он остановился где-то за несколько кварталов от злополучной харчевни перевести дух.
Вокруг спокойно. Люди медленно проходили возле домой под черными, золочеными и красными вывесками. Облава не докатилась до этих мест.
Сяо отдышался и повернул назад к харчевне искать Ли-Тая. Улицы, по которым проходил он, были похожи одна на другую… Еще и еще улицы, а знакомой харчевни не видать. Затревожился Сяо.
– Скажите, сударь, как пройти на улицу харчевен? – остановил прохожего китайчонок.
Прохожий улыбнулся.
– В Шанхае, малыш, сотни улиц с харчевнями. Вот тут направо три таких улицы. Да и налево с полдесятка.
Так Сяо и не нашел харчевни, где оставил Ли-Тая с мертвой обезьянкой.
Толпа на улицах редела. Тушили огни. Время подходило к полуночи. Но где-то впереди, словно пожар, темно-фиолетовое небо было насквозь пронизано светом. На этот свет бежал одинокий мальчик.
И Сяо оказался на берегу реки Вампу, на которой стоит Шанхай.
С двух сторон по набережным тянулись громадные грохочущие фабрики, из окон которых лился яркий электрический свет. На реке светились тысячами разноцветных огней громадные суда с рядами пушек. Здесь были океанские великаны – пароходы американцев, канонерки французов, крейсера англичан… На мачтах ветер разворачивал японские, немецкие, итальянские, голландские флаги. С некоторых судов по городу шарили быстрые полосы света прожекторов.
Рядом с громадными судами иностранцев к берегам жались тысячи крошечных лодчонок речных людей.
На Вампу светло, как днем. И даже вода казалась насквозь пропитанной сочным электрическим светом.
Сяо захотелось вздремнуть. На набережной лечь было рискованно; китайчонок видел, как полицейские бамбуковыми палками поднимали спящих кули.
Сяо то и дело шнырял под мосты, в закоулочки, по канавам, в неожиданные подземные щели, которых немало на побережьи большого города. Но увы! Всюду, где мог уместиться хотя бы один человек, ночлеги были заняты: свернувшись калачиком или прижавшись тесно друг к другу, спали бездомники.
Наконец и Сяо нашел свое гнездо. Он шмыгнул под мост, влез в отверстие широкой сточной трубы, нащупал нишу и улегся на каком-то возвышении…
Сяо не знает, сколько времени он проспал в своей затхлой норе. Проснулся он от громкого свистящего храпенья, которое заглушало несмелый щебет катящихся по трубам вод. Сверху глухо доносился ворчливый грохот пробуждающегося города.
Выбраться Сяо из углубления ниши оказалось невозможно. Поперек ниши, как раз у выхода, крепко спал взрослый человек, храпение которого разбудило китайчонка. Сяо пытался пролезть и между ног, и поверх живота спящего великана, но не тут-то было.
Сяо неосторожно задел соседа по носу. Сосед привскочил испуганно, стукнулся о какой-то выступ головой и крикнул яростно:
– Кто посмел забраться в мою квартиру?
Китайчонок не на шутку струсил.
– Это я, маленький Сяо, сын Ку Юн-суна, – пропищал сквозь слезы Сяо.
– Вот и хорошо, я тебя тут же съем в этой конуре вместо завтрака. – И сосед расхохотался хриплым громким хохотом.
Видимо, только спросонья он был свиреп, а когда очухался от сна, зашутил.
– Ну, рассказывай головастик, как ты тут завелся в водосточной трубе? Да не бойся. Если ты воришка, говори всю правду: у меня в хоромах паспортов не проверяют.
– Нет, я не воришка, я речной мальчик…
И Сяо подряд рассказал о своей жизни.
– А теперь полезем наверх, – заявил сосед, выслушав рассказ мальчика.
Озираясь по сторонам, бездомники нырнули под мост, поднялись на набережную и смешались с многолюдной толпой. Утренние косые лучи солнца уже бороздили холодные камни набережной.
Сяо рассматривал спутника.
Это был рябой, подвижной, на редкость рослый китаец. В узкой косой щели век сверкал черный юркий смеющийся глаз. Казалось, этот человек должен был и родиться одноглазым, чтобы его лицо приобрело то хитрое, насмешливое выражение, с которым он смотрел на мир.
Ку Те-ги то и дело балагурил, шутил, сыпал прибауточки. Но в его весельи не было доброй беспечности; это было ехидное хищное веселье человека, в себе что-то замышлявшего, кого-то перехитрившего.
– Ку-ку-ку, – закуковал Ку Те-ги, и в его единственном глазу заерзала хитро-хищная мысль. – Из ку-ку-ку мы сделаем дело. Ты говорил, что у тебя сестра на фабрике Кину но-Учи работает. Пойдем, я тебя сведу к ней.
– Пойдем, – вне себя от радости крикнул Сяо.
– Но это дело нелегкое. Ты должен будешь молчать и не удивляться, что бы я ни говорил на фабрике, и называть меня «дядей». Если ты скажешь хоть одно слово не вовремя, нас могут палками выгнать с фабрики.
Вскоре они сидели уже в конторе громадной фабрики.
Сяо от счастья не понимал, что делалось вокруг него. Он даже не слушал толком, о чем шептался «дядя» с белыми людьми и нарядными китайцами-конторщиками. Сердце мальчугана билось радостью ожиданья. Скоро-скоро он увидит родную сестренку. Мальчик мечтал о том, как он будет жить вместе с ней, помогать ей в работе.
– Как тебя зовут? – перебил его мечты один из конторщиков.
– Ку-Сяо.
– А как зовут твоего дядю?
– Ку Те-ги.
– Ну, иди сюда, Ку-Сяо, и распишись на этой бумаге рядом с подписью дяди… Не умеешь писать – поставь тушью черточку.
Рябой «дядя» хитро мигал китайчонку единственным глазом и мотал одобрительно головой.
– Ляй-Ляй! – один из конторщиков громко хлопнул в ладоши, и, как из-под земли, возле Сяо выросли две китаянки. Одна быстро-быстро остригла Сяо волосы, другая скинула с мальчика отрепья и обрядила его в новые синие бумажные штаны и кофту. Мигом к кофте была вшита сзади большая красная заплата, на которой четко значилось: № 3737.
Пока стригли и обряжали Сяо, «дядя» огреб с прилавка в карман горсть серебряных рублей, поклонился раболепно конторщикам и незаметно для Сяо улизнул из конторы.
– Ну, а теперь марш на работу. Ведите его в шестой корпус на фосфор, – крикнул китаец-конторщик.
Сяо почуял что-то недоброе.
– Где дядя?
– Его ты не увидишь пять лет, пока не кончится срок твоей работы.
– А кто поведет меня к сестренке Ку-Не?
– Какая там сестренка? Вот твоя сестренка, – и китаец показал мальчику плеть. Конторщики захохотали.
– Вот договор: твой дядя продал тебя на нашу фабрику ровно на пять лет.
Сяо вскрикнул, пытался рассказать правду, но его вовсе уже никто не слушал, вытолкали пинками из конторы во внутренний двор фабрики и поволокли в шестой корпус.
В Шанхае сотни фабрик. В Шанхае больше полумиллиона рабочих; среди них множество женщин и детей.
В Шанхае бывают случаи, когда дети рождаются за фабричным станком и их детство проходит в угарных фабричных помещениях, среди грохота и визга машин.
Одиннадцатилетний Тин, новый приятель Ку-Сяо по шестому корпусу английской спичечной фабрики, принадлежал именно к таким фабричным детям.
Его родиной была иностранная текстильная фабрика; его первой колыбелью оказалась куча сырого хлопка; его первый крик врезался в гул прядильных веретен.
Грудного ребенка, Тина, мать привязывала к себе за спину и так работала с живой ношей по двенадцати часов в сутки.
Детство Тин проползал на каменном полу среди груд неразобранного хлопка. Хлопковая пыль забивалась в нос, рот, в глотку. Вместе с Типом с места на место ползали по хлопковой массе такие же маленькие грязные детишки, мешая матерям перебирать хлопок.
Подрастая, Тин помогал матери в ее кропотливом труде. Но недолго пришлось ему быть возле матери. К семи годам мальчик осиротел: мать умерла от непосильного труда.
Сиротку перевели в шелкопрядильню той же английской компании.
По двенадцати часов в сутки изо дня в день работал Тин на новой фабрике. Особенно трудным было чесание коконов в метательном отделении. Работать приходилось над чаном с кипящей водой. Пальцы, размачивая коконы, поневоле касались кипятка, покрывались болезненными волдырями-ожогами, с них слезала кожа.
Нестерпимо трудно было работать в атмосфере, наполненной горячим паром, запахом мертвых коконов.
«И моя бедная сестренка Ку-Ня работает так же» – с горечью думал Сяо, когда Тин рассказывал ему о шелкопрядильне.