Венедикт Март – Том 1. Великий град трепангов (страница 77)
Черный дом*
К циклу вплотную примыкает прозаич. миниатюра «На лестнице», опубликованная В. Мартом в 1919 г. в журн. «Лель»: «По длинной, длинной лестнице – расшатанной, деревянной, – поднимался на чердак Черного Дома. Смешной и страшный был этот Черный Дом, без окон, без дверей, стены покрыты зеленым и рыжим мхами, кой-где росли карликовые сосенки. Поднимался медленно и думал почему-то: „По мху, должно быть, ползают черные муравьи, а подо мхом бледно-розовые дождевые черви… подо мхом, – в рыхлой земле…“» (см. т. II настоящ. изд.).
Черный хрусталь*
«Черным хрусталем» В. Март называл свою жену С. З. Лесохину (1895 – после 1941). О знакомстве с нею в лазарете, где Лесохина работала фельдшерицей, рассказывается в предпоследнем стих. сб., «В моей пустыне мак зацвел…»
Сосна*
Адресат посв. Сабуро Симано (1893–1982) – японский писатель и переводчик. С 18 лет жил и учился в России, сперва во Владивостоке, затем в 1912–1914 гг. в качестве вольнослушателя в московском народном университете Шанявского и в 1914–1917 гг. в Петроградском ун-те. Позднее работал в Бюро по исследованию экономики Восточной Азии при Южно-Маньчжурской железной дороге, после Второй мировой войны преподавал русский язык. Перевел на японский работы С. Булгакова, И. Ильина, Л. Карсавина, Н. Трубецкого, С. Франка и др. Подробней о нем см. Хориэ 2007.
Русь – кровь моя!*
Архив Н. Н. Матвеева-Бодрого (ХКМ). Ф. 10, оп. 1, д. 1224, л. 34–35, кп. 9069. 12776. Рукописный сб. представляет собой переплетенный «на прошив» небольшой альбом из разноцветных листов бумаги, с дарственной надписью: «Дорогому Николаю Бодрому от автора».
Отметим, что В. Март считал «Русь – кровь моя» продолжающимся циклом. Под заг. «Из цикла „Русь – кровь моя“» он опубликовал в феврале 1919 г. проходное стих. в газ. «Владивосток» (№ 6, 12 февр.); в № 1 журн. «Творчество» (1920, июнь) было напечатано футуристическое стих. Марта «Запоздалое» со следующим надзаг.: «Из цикла – „Русь – кровь моя“ (Черновые попытки поэмы: „Голос топора“».
«Родная мать…»*
«Великий миг!..»*
Позднее с некоторыми изменениями как финальное стих. сб. «Россия без „Ъ“: Синий Благо-Весть» (Харбин, 1921).
Фаин*
Публикуется по: Март В., Эльф Г. Фаин. [Владивосток: К-во «Хай-шин-вей», 1919]. На обл.: «Сумерки Четверга. Великий Град Трепангов. Март. 1919 год».
Г. Н. Матвеев окончил Дальневосточное мореходное училище, плавал штурманом на кораблях Добровольного флота. Некоторое время служил в артиллерийском дивизионе Белой армии на о. Русский. Стихи писал с детства, как и прочие братья Матвеевы, заполнявшие своими сочинениями домашний журн. «Мысль». В 1919-1920-х гг. публиковался в газ. «Эхо», журн. «Лель» и «Творчество», в начале февраля 1920 г. подписал «Манифест дальневосточных футуристов», участвовал в лит. вечерах во Владивостоке и Чите (январь 1921).
Н. Ф. Насимович-Чужак посвятил Эльфу-Фаину одну из статей цикла «Дальневосточные поэты» (Неделя. 1920. № 3), отметив «полное бессилие содержания», «слабосильность <…> формы», «типично газетные слова» и «поэтическую недоношенность» Фаина. «Слабый, неорганизованный юноша, – писал он, – надсадно извивается пред Духом в своей жалкой комнатушке, – третий этаж направо, минуя помойную яму, – угрожая небу детскими кулачками». Все это не помешало Н. Асееву посвятить Фаину свою «мировую поэму» «Единственный житель города» (Бирюч. 1920. № 1, март. С. 5) – однако, перепечатывая поэму в сб. «Бомба» (1921), Асеев посвящение снял (видимо, вследствие конфликта с В. Мартом и отхода Фаина от футуризма).
Точные обстоятельства смерти Эльфа-Фаина неизвестны. А. Несмелов наряду с «чрезвычайно даровитым» В. Мартом вспоминал «его брата Фаина (фаин, китайское слово, обозначающее особое состояние после курения опиума), конечно же, наркомана и вдобавок еще и клептомана, уехавшего в СССР и там, по слухам, расстрелянного за участие в грабеже» (Несмелов 1995: 231). Согласно сведениям членов семьи, в действительности Г. Н. Матвеев умер в тюремной больнице; Н. Матвеев-Бодрый уточняет в дневнике: «Умер Ганя на тюремной больничной койке – в Иркутском централе, куда он попал на 5 лет, будучи осужден на 5 лет за кражу боа и дроби… Сгубила его наркомания, опиум, гашиш… Толкнул его на этот путь и брат Венедикт Март» (Архив Н. Н. Матвеева-Бодрого в ХКМ им. Н. И. Гродекова. Ф. 10. Оп. 1. Дд. 1-1700; дневники и записные книжки. Дд. 340 (с 1902 г.) – 709 (1977 г.)); цит по: Кириллова 2017:241. Некоторые стих. Фаина приведены нами в приложении.
28 марта 1919 г. в ЛХО состоялся «Вечер критики», посвященный обсуждению сб. «Фаин». Газетный отчет гласил:
«Клуб Литературно-Художественного Общества к 9 часам почти полон. Все присутствующие знакомы друг дугу. Определился постоянный контингент посетителей. Преимущественно журналисты и художники. Иногда мелькают студенческие куртки. Атмосфера дышит тем дружеским теплом, которое встречается лишь в среде русских свободных художников, материально не обеспеченных, но роднящихся духом, широкими замыслами и мощными мазками.
Председатель общества открывает собрание и сообщает, что сегодняшняя пятница посвящается критике нового поэтического произведения «Фаин», двух молодых поэтов В. Марта и Эльфа. <…>
Поэты В. Март и Эльф читают из книжки «Фаин» избранные произведения. Нужно сознаться, читают не выигрышно.
Выступления критиков сначала вялые вскоре оживились. Было три характерных течения в критике, которые мы кратко отметим. Первое течение, преимущественно объективной оценки, дал С. Третьяков. Остановясь на основных элементах поэзии: фабуле и связанной с ней идее, ритме, звуке и образности, он отметил некоторое преобладание идейности в поэзии В. Марта.
Есть в стихах какой-то пятый элемент, который кроется за произведением. Он не может быть воспринят, так как для этого нужно было бы переродить нашу психологию.
Закон наркоза, разбивающего концентрацию мысли, проходит через всю книгу.
Касаясь субъективной оценки, С. Третьяков отмечает лишь два ярких образа, оценивает невысоко ритм, делая нелестное сравнение с газетной прозой.
Следующее характерное мнение – восторженного преклонения перед течением в поэзии, знаменуемым стихами В. Марта, – обрисовано было Троицким.
Он отвергает объективные оценки в поэзии и считает Марта великим, так как он ушел дальше, чем все.
«Март не смотрит на стоящего рядом, а углубляется в бездны своей души.
В его стихах нет мысли или темы, он весь в словах. Они говорят многое. Это творчество только для избранных».
А. Богданов, со всей тяжестью классической школы в поэзии, обрушивается на «Фаина» и дает третье критическое освещение этого произведения.
Подтверждая объективную оценку в искусстве, он приводит слова Толстого, который говорит, что самое правдивое определение таланта происходит в момент передачи автором своих переживаний слушателю или читателю. «Фаин» не оставляет после себя следа. Автор ушел из области действительности в область кошмара.
Эти три мнения легли в основу дальнейших прений. Выступления были многочисленны. Публика вообще держалась несколько выжидательно, предпочитая слушать. Но слушали внимательно.
Вторично выступая, Третьяков отметил удачливые, звучные «слова» Марта, добросовестно иллюстрировал выборками свою похвалу.
Поэту Марту было предложено самому высказаться – что основного в его стихах, на что последовала горделивая реплика:
– Мои стихи каждый понимает так, как он хочет.
Причем на стихотворение «Камень, женщина и дохлая кошка» автор указал как на отражающее наиболее его душевный уклад.
В резюме при закрытии вечера председатель отметил, что в прениях молодые поэты были несколько отодвинуты на второй план спорами «о старом и новом»
[Б. п.]. Вечер критики // Эхо. 1919. 1919. № 25, 30 марта. С. 5; цит по: Крусанов 2003.
В том же номере газеты с большой рецензией выступил Б. Шуйский (Б. П. Лопатин):
«Дав название сборнику своих стихотворений «Фаин», что означает по-китайски «творчество» (экстаз или транс), поэт как бы подсказывает критику исходный пункт для рассуждений об его стихах.