Венедикт Март – Том 1. Великий град трепангов (страница 78)

Как истый индивидуалист, Март не идет к читателю и не зовет читателя к себе. Он разрешает лишь к себе приблизиться тем, кто «в этих буквах видеть жаждет». Но и приближающихся Март готов упрекнуть в недостаточной осторожности: «вы в сердце прогулялись, высматривая… нестронутую боль. И вы изящно там распахивали боль послушной тростью».

Подойти к Марту и не тронуть «боль» его – нельзя. Он пишет болью, но только болью не сердца, а мозга. Тросточка, конечно, неподходящий инструмент для анализа, но нет нужды «распахивать» эту боль. Она сочится из каждой пары строчек сама, не утруждая читателя-критика прибегать к хирургическим инструментам.

Мысли-боли возвышают Марта и непонявшему поэта, откинувшему книгу, он горделиво говорит:

«…сам откинься прочь – к доступному: – к себе.»

Мы не откинули книгу, а внимательно прочли до конца.

Мы следили, как мысль Марта поднимается «с бездн мозга до звуков слов туманных».

Мы следили за тем «чрезвычайным» «всем»’, на что намекают его слова, за той «тревогой мозга», которая заставляет его творить «без скобок суеты».

Но дальше тревоги, очень осязаемого мученичества «уязвленного творить», мы не можем проследить Марта.

Его нет, нет в этой книге, названной «творчеством». Чувствуется, как Март вырастает под бичом мятущегося к познанию мозга и, вырастая, чувствует себя все более и более маленьким. И совсем как робкий, не туда попавший, стонет поэт:

«Я так один! Не знаю» «Пожалей… мне холодно…» (Слезы).

Стонет:

«Ах! Слишком много слов толпятся и звенят А я один…» (Совсем один).

Так говоря, Март искренен, не лжет чернильнице («как я ей лгать могу…») Но маленький Март, стонущий Март, чья мысль-ненастница «как муха в паутине сонливо утомилась», ясно видит, больно видит суету того, что не-Март и отмахивается, всем своим талантом отгораживается от «Титана-океана-титана суеты!».

Суета – это Кьян. Не знаю, что видел сам поэт в Кьяне, но читателю резко художественный образ Кьяна, который пудрится украдкой, опрятно прочитавшего логику, у которого воротничок, манжеты – все крахмальное, мартовский Кьян кажется воплощением суеты, раздражающей поэта, точащей из него яд многих сильных слов. И то обстоятельство, что Кьян в кармане носит гран кокаина, что порою его равновесие душевное нарушается (На извозчике), что Кьян-инструктор гениальности Марта, не изменяет к нему отношения. Если угодно (не будет это для Марта неожиданным?) Кьяновое воплощение в литературе, идея суетного ничтожества с малым позывом к возвышению, к самобичеванию.

Но из момента этого позыва вырос целый Март и дал красочное, умное стихотворение «Вместо звезд», где с рыданиями говорит о чуде…

«Заря завершилась… . . . . . . . . . . И вдруг вместо звезд… Из небес вместо звезд Зашагали к земле торопливо миллионами Кьяны, – И зябки, и дремны! . . . . . . . . . . …Как рой муравьев суетливо надменных И Кьянов – их бездна! – »

Поэт находит достаточно красок и силы, чтобы в немногих строках дать ярчайший образ Кьянов и их «безумья по каплям»…

Так страдает от Кьяна поэт, так сильны страдания эти, что он отказывается уже верить кому бы то ни было.

«Вы распинать Христа Отброшены на землю! В распятьи ваша суета»…

Книгой страданий следовало бы назвать книгу, содержащую Кьяна, книгой стонов маленького Марта, которого подвигают на талантливое Кьяны, который схватился за соломинку, «чтобы с бездны швырять пузыри…».

Кьяны отразились в этих пузырях, но дальше… пузыри уже лопаются.

Март сжимается. Ему холодно. Маленький Март плачет.

«Но из слез его нет возвеличенных новей».

(Шуйский Б. [Лопатин Б. П.]. Март и творчество // Эхо. 1919. № 25, 30 марта. С. 6).

Зоконным – так в тексте. Возможно, опечатка, т. к. ниже – «мгле заоконной».

Сон^*

Шурочке Левитану – возможно, адресат – А. Левитан, промелькнувший в № 1 харбинского «Окна» (1920) со статьей «Музыка в себе», однако утверждать это с какой-либо определенностью мы не имеем оснований.

«Сердце раненое – ранено!..»^*

Александру Д. – Александр Д. (псевд. не расшифрован) – поэт, печатался в 1919 г. в журн. «Лель». Ему также посв. стих. Фаина «Из альбома Александра Д.» (см. в приложении).

Кошмары^*

Впервые: Владивосток. 1919. № 77, 26 февр. С. 3; здесь последние ст.: «Приветит пьяного урода / И в сердце кличет, как в окно».

Федору Камышнику^*

…Камышнику – так в тексте. Адресат посвящения Ф. Л. Камышнюк (1894 (?) – не ранее 1932) – поэт, переводчик китайской поэзии. С детства жил с родителями в Харбине. Участник литературной жизни Владивостока и Харбина 1910-1920-х гг., приятельствовал с В. Мартом и Г. Эльфом и жил у них, приезжая во Владивосток (Дело 1937, л. 17 об.). Публиковался в периодике («Лель», «Окно», «Вал», «Фиал», «Рубеж» и пр. – см. в частности Шаохуа 2001: 66). Автор сб. «Музыка боли» (Харбин, 1918), «Лепестки: Скрижаль» (Харбин, 1921). В 1920-х гг. вернулся в СССР, жил в Петергофе, преподавал языки (Дело 1937, там же). Подробней о нем см. Кириллова 2013, Поэзия 2001. В стихах Камышнюка заметно влияние эгофутуризма; с Мартом и Эльфом-Фаином его роднит интерес к «глубинам наркозным», как назван один из циклов в «Музыке боли» (по словам В. Марта, сближение бр. Матвеевых с Камышнюком произошло «на почве поэзии и наркоза» – Дело 1937, там же). Характерны в этом плане также поэма «Аттракцион опиофага» и цикл «Любовь наркозная», напечатанный в журн. «Лель» (Лель. 1919. №№ 3–4); из последнего мы приведем два стих.:

Тоненькая деточка, снова – грустный вечер… И сегодня снова я, снова не приду. – Полночью звенящею вы зажжете свечи Тихо плакать будете в грозовом саду. Будут мысли бледные утомленно плавать Траурными лентами грезу облекать И приникнет холодом, шорохом отравы В серый плащ окутается тихая тоска. Где же, где же ангелы? Запылайте грезы… Но тоска холодная оттолкнет их прочь И все будет сниться вам, что в бреду наркозовом Я встречаю смертную сладостную ночь. Но от вас, Фиалковой, в этот грустный вечер Сумрачная грусть меня грустно увела И молясь вам грезово, я затеплил свечи И шептала спутница, что уж близко мгла. И слова шуршащие словно стелят саван…