Венедикт Ерофеев – Безутешный счастливчик (страница 113)
Конструктивисты.
Концептуалисты.
Конкретисты.
Пригов:
В «А – Я» участвуют Вс. Некрасов, Дм. Пригов, Евг. Харитонов, Вяч. Сысоев, Эд. Лимонов и др.
Вс. Некрасов русскому, то есть языку:
Все из милицейской гущи Д. Пригова:
Опять Пригов:
Из Майи Каганской, Синтаксис, 12, 1984 г.
«Но вот тут-то и начинается настоящий цирк: объект самой жгучей неприязни Сопровского – не косноязычная „идеопартократия“ с ее беспробудной культурой, но независимая литература, именно потому и постольку – поскольку она – хроническая.
„От иронии, которой перенасыщена сегодняшняя наша литература, за версту веет растерянностью, неуверенностью в себе, слабостью“, – негодует автор статьи.
От кого же конкретно веет? С безошибочной чуткостью он называет Иосифа Бродского, Венедикта Ерофеева, Андрея Синявского. Идейная зоркость, как часто бывает, сопровождается у Сопровского художественной близорукостью, из-за чего он подсоединяет к этому блистательному ряду Э. Лимонова… Зато появление среди отверженных имени Набокова – радует….»
Молодчага Майя Каганская, оттуда же:
«Ненависть Сопровского к ироничности своих литературных современников и соотечественников оправдана: как ни шпыняй их слабостью и неуверенностью, как ни попрекай неверием „отчаявшего рассудка“ – именно ирония не в последнюю (а по мне – в первую) очередь расшатала зубы и устои „авторитаризма бездуховного“, а значит, костью в горле станет и авторитаризму будущему духовному.
Прав Сопровский и в другом, вынос за иронические скобки едва ли не все лучшее в нынешней русской культуре, – созданное ли сейчас, как проза В. Ерофеева и поэзия Бродского, или заново пережитое, как философия Бахтина, – он показал, что на таких уровнях лично ему грозит кислородное голодание».
‹Н. Эйдельман. «Последний летописец».›
И Карамзин о Тацитовом Риме:
27-летний Карамзин Дмитриеву: «…Назови меня Дон-Кишотом, но сей славный рыцарь не мог любить Дульцинею свою так страстно, как я люблю – человечество».
Недурно иметь такого приятеля – Ив. Ив. Дмитриева – министра юстиции Российской империи (когда тебя подозревают в якобинстве).
Как говорил Карамзин, «вижу опасность, но еще не вижу погибели».
Карамзин видел в самодержавии «палладиум России».
Карамзин осенью 1812 г. Дмитриеву: «всея моя библиотека обратилась в пепел, но История цела».
Во как Карамзин в 1814 г.: «Не хочу писать для лавок: писать или для потомства или не говорить ни слова».
Карамзин: «Любить добро, возвышаться душою к его источнику; все другое, любезный мой приятель, есть шелуха» (к А. Тургеневу).
Была молва, и не такая уж наивная. Если б в мае 1826 года Карамзин не скончался, смертной казни для декабристов могло не быть.
Последние 10 лет Карамзина в Петербурге. В Царском Селе для работы – китайский домик с кабинетом во флигеле. Особым царским разрешением государственному историографу дозволено ходить не только по дорожкам, но и топтать царскосельские лужайки (!).
Мне приносят наконец почитать Вал. Пикуля.
Начало одного приговского стихотворения:
Начало приговского:
Еще Приговщина: (начало).
Еще из Майи Каганской, Синтаксис, 12, 1984 г.
«Я не поклонница Сартра и не защитница Горькому, речь идет не об отношении к явлениям, но о чувстве слова: заношен не только советский язык – диссидентская фразеология тоже порядком поизносилась. (В качестве положительного художественного примера приглашаю на встречу Венички Ерофеева с Ж.-П. Сартром с Симоной де Бовуар, вечно бредущими по Елисейским Полям то ли из бардака в клинику, то ли из клинику в бардак)».
(Против Максимова и его последнего романа «Чаша ярости». «Оживить и озвучить ее способно только слово, а оно у Максимова удручающе однозвучно».)
«В это же – романное – время, по тем же московским закоулочкам летают ангелы Венички Ер. И внятно выговаривают „что-то такое“ на ангельском своем языке, гениально воплощая в литературную явь неосуществленную мечту „жестокого таланта“ о метафизике и мистики русского запоя – романе „Пьяненькие“ (Сноска: «За что Бахтин „Москву – Петушки“ весьма одобрил, о чем я с радостью узнала благодаря любезности и осведомленности А. Сопровского. Ему (Бахтину) в свое время пришелся по душе один из показательнейших образцов современного „паниронизма“ роман „Москва – Петушки“ (Континент, № 32, стр. 371)».)
Вот у кого поэтика Достоевского наконец подняла нагруженные веки, подтянулась, распрямилась и воскресла. Без монархического или православного идеала, без сострадательного психологизма – одной силой слова, преображенного гротеском, иронией, игрой, выдумкой. А сострадание и жалость, положенные всякому истинно „жестокому таланту“, передаются у Венички не соответствующими словами, но жанром – особым жанром русского путешествия: это Радищев пересаживается из сентиментального европейского дилижанса в видавшую виды гоголевскую бричку, исторгает болезненный стон при виде чудища, которое обло и лайя, меж тем как разудалая электричка оставляет далеко позади себя другие народы и государства, от Елисейских Полей Елисеевский магазин отделяется одним слогом, а глухонемая баба, свесившись с печки, комментирует поиски собственного „я“» (Синтаксис, № 12, 1984 г.).
Сегодня до полудня осилил то, что, наверное, никто не осиливал: 1-ю и 2-ю книги Паралипоменон.
Читаю Н. Берберову. Вот как и с кем она сидит в берлинском ресторане (все смылись из России «для поправления здоровья») (1922 г.).
А ведь какая бездна только чтива стоит в очереди. Поэтика древнегреческой литературы с Аверинцевым, Хармс, История средних веков, Словарь библейского богословия, мемуары о Хармсе и Кузмине, П. о Нибелунгах и пр. и пр.
Молодые писаки из Варшавского пакта: о трех столпах современной молодой русской литературы 70-х гг. Проза – Шукшин. Драм. – Вампилов. Поэзия: Н. Рубцов.
(Иностранная литература. 1978 г.)
Там же: «Утопии Джорджа Оруэлла, который в своем антисоциалистическом ослеплении…» и т. д.
Из совершенно незнакомого мне стихотворения Фета: