Венедикт Ерофеев – Безутешный счастливчик (страница 115)
В письмах к Ахматовой Николай Гумилев:
«Каждый вечер я хожу один по Акиних‹ской› дороге испытывать то, что ты называешь Божьей тоской».
«Мне кажется, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби» (1912).
Трехактная комедия В. Войновича «Трибунал» (Лондон, 1985 г.).
Прокурор: «Что значит хороший человек? Может быть, Гитлер для Евы Браун был тоже хороший человек!»
Прокурор: «Но между мужем и женой бывают же такие интимные, понимаете ли, ситуации. Когда он не выдерживает и полностью раскрывает свою звериную сущность».
Розанов
В. Розанов: «О, мои грустные опыты! И зачем я захотел все знать?»
Розанов: «Достойный человека памятник только один – земляная могила и деревянный крест. Золотой же памятник можно поставить только над собакою».
«Опавшие листья»
О философии XIX в.
«Европа и только одна она имеет одно рождение из одного лица – Христа. Нет „Европы“, а есть „Христианский мир“, и все знают, что „Хр. Мир“ обширнее, многозначительнее и вечнее „Европы“, а „Христос“ обширнее „Хр. Мира“ и есть „Вечность“ и „Все“».
«Понимаете ли вы отсюда, что Спенсеришку-то надо было драть за уши, и Николаю Гаврилычу дать по морде, как навонявшему в комнате конюху? Что никаких с ними разговоров нельзя было водить? Что их просто следовало вывести за руку, как из-за стола выводят господ, которые, вместо того чтобы кушать, начинают вонять». 1912 г.
О церкви в XIX в.
«Мучительное в положении церкви, что она не знает среднего пути между буйством – и ренегатством самой вере, ‹и между› смирением, переходящим в трусость, попустительство и лесть» («Опавшие листья»).
О проституции:
Розанов предлагает «очищенный вид проституции для вдовствующих замужних», т. е. для того разряда женщин, которые «неспособны к единобрачию, неспособны к правде, высоте и крепости единобрачия».
«Кто не любит человека в радости его, не любит и ни в чем».
«Человек входит в мир, и мир входит в человека».
«И у меня мелькает странное чувство, что я последний писатель, с которым литература вообще прекратится. Люди станут просто жить, считая смешным, и ненужным, и отвратительным литераторствовать».
«Литература, собственно, есть естественная школа народа, и она может быть единственною и достойною школою. Но, конечно, при условии, что весь народ читает „Войну и Мир“, а Горького читают только специалисты-любители».
«Считаю невежливым в отношении ума своего читать Щедрина».
Розанов: признается, что из всего прочитанного он переживал только К. Леонтьева, Метерлинка и Талмуд.
Розанов: Пушкина «Когда для смертного умолкнет…» одинаково с 50-м псалмом («Помилуй мя, Боже»). Так же велико, оглушительно и религиозно.
Розанов под впечатлением от рассказов о Ш. Холмсе. Гов‹орит› о «вкусе к злодейству» и о «вкусе к добродетели». «И впервые вырисовался в моем уме человеческое crimen. Оно – есть! есть! есть!»
О русской цензуре: Куприн, описывая «вовсю» публичные дома – «прошел», а Розанов, заплакавший от страха могилы, – был обвинен в порнографии.
(У меня украл!): «Боже Вечный, стой около меня. Никогда от меня не отходи, (часто)».
Еврейский вопрос: «Паук один, а десять мух у него в паутине. А были у них крылья, полет. Вот русские и евреи. 100 млн русских и 7 млн евреев».
О техническом прогрессе и прочем. Это все тот же «печной горшок, без которого неудобно жить и ради которого мы так часто умаляем и даже вовсе разрушаем душу».
«В ней было что-то трансцендентальное».
«Я мог бы наполнить мир багровыми клубами дыма. Но не хочу. Пусть моя могилка будет тиха».
Оч. хорошо: «Слабохарактерность – главнейший источник неправдивости. Неправда – из боязни обидеть другого. И вот почему Бог не церемонится с человеком. Мы все церемонимся друг с другом и все лжем».
О декабристах: «И пишут, пишут историю этой буффонады. И мемуары, и всякие павлиньи перья. И Некрасов с „русскими женщинами“».
О догматизме хр‹истианст›ва.
Вот: «В грусти человек – естественный христианин. В счастье человек – естественный язычник. Две эти категории, кажется, извечны и первоначальны. Они не приписаны „к нам“, они – „мы сами“ в разных состояниях».
И еще: «Весь античный мир, при всей прелести, был все-таки позитивен».
И еще: «…Он плакал. И только слезам Он открыт. Кто никогда не плачет – никогда не увидит Христа». «Христос – это слезы человечества».
«Мой полный титул: коллежский советник Василий Васильевич Розанов, пишущий сочинения».
«Тишина лечит душу».
Христианство и половая проблема. В «Опавших листьях»: «Когда церковь устраивала пол (институт брака), то ведь видно, что она устраивала „не свое“».
«Симпатичный шалопай – да это почти господствующий тип у русских».
«Люди, которые никуда не торопятся, – это и есть Божьи люди».
«Люди, которые не задаются никакою целью, – тоже Божьи люди».
Розанов; о с‹оциал›-д‹емо›кратии: «Я понял, где корыто и где свиньи, и где – терновый венец, и гвозди, и муха… И пошел в ту тихую, бессильную оппозицию, которая состоит в: 1) помолиться, 2) встать рано и работать».
Розанов, против церковной печати: «Все церковные газеты и журналы – прах и тление. Церковь должна быть безмолвна и деятельна. Зачем слово церкви? Слово ее в литургии, в молитвах. Эти великие сокровища, сокровища церков‹ного› слова уже созданы, еще до книгопечатания. „Проповеди“ едва ли нужны. Разве 2–3 слова, и никогда больше пяти минут речи».
«Зачем говорить? Пусть говорят литераторы».
«Евангелие бессрочно. А все другое срочно – вот в чем дело».
«Вишь, турецкая душа, чего захотел».
«Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали».
Я не хочу истины. Я хочу покоя.
«молчаливые люди и нелитературные народы»
«Видел. Свидетельствую».
Опять Розанов о хр‹истианст›ве и поле: «Есть какая-то несовмещаемость между хр‹истианст›вом и „разверстыми ложеснами“».
«загаженность литературы, ее оголтело-радикальный характер»
«Мы хорошо знаем только себя. О всем прочем – только догадываемся».
«Нужно, чтобы о ком-нибудь болело сердце».
«Будем целовать друг друга, пока текут дни. Слишком быстротечны они, будем целовать друг друга».
«Боль мира победила радость мира – вот христианство».
perfectum кабак, praesens кабак, futurum кабак
«Из уединения – всё. Уединение – лучший страж души».
«с германской походкой»
«У меня какой-то фетишизм мелочей. Всё величественное мне было постоянно чуждо».
Розанов о себе: «Мое отношение к миру – нежность и грусть». А «в печати окончат‹ельно› утвердилась мысль, что я – Передонов или – Смердяков. Merci».
«Не понимаю, почему меня так ненавидят в лит‹ерату›ре. Сам себе я кажусь „очень милым человеком“».
О мелочах: «А все-таки „мелочной лавочки“ из души не вытравить: всё какие-то досады, гневы, самолюбия; – и грош им цена, и минута времени; а если не умеешь не допустить в душу».