Венедикт Ерофеев – Безутешный счастливчик (страница 116)
О церкви: «Конечно, я умру все-таки с Церковью, конечно, Церковь мне неизмеримо больше нужна, чем литература. И духовенство все-таки всех сословий милее».
О революции: «Революция имеет два измерения – длину и ширину: но не имеет – глубины».
О Толстом:
«Когда наша простая Русь полюбила его простою и светлою любовью за „Войну и мир“, – он сказал: „Мало. Хочу быть Буддой и Шопенгауэром“.
Но вместо Будды и Шопенгауэра получилось только 42 карточки, где он снят en face, в профиль, и ‹, кажется, „с ног“›, сидя, стоя, лежа, в рубахе, кафтане и еще в чем-то, за плугом и верхом, в тапочках, шляпе и „просто так“…»
О своем творчестве: «Какого влияния я хочу? Чтобы „мое влияние“ было в расширении души человеческой, чтобы душа была нежнее, чтобы у нее было больше ухо, больше ноздри. И – больше, в сущности, ничего не хочу».
«Бог мудрее человеков».
«продали себя за рюмочку похвалы»
«Частная жизнь выше всего».
Прекрасно у Розанова: эти Герцены и Михайловские, и Некрасов – почему они, всю жизнь говорившие, что буржуа должны отдать рабочим фабрики и заводы – почему Герцен деньгой не помог Белинскому? Почему из-за долга в 1700 рублей покончил с собой Глеб Успенский, хотя богачи Некрасов и Михайловский уверяли, что любят его, и давно любили. Вот вам пролетарские доктрины и пролетарская идеология.
«Все величественное мне было постоянно чуждо. Я не любил и не уважал его».
«Не все цинично на Руси».
«от умов более едких, подвижных и мелких»
«Православие в высшей степени отвечает гармоническому духу, но в высшей степени не отвечает потревоженному духу».
В. Розанов опять возвратил мне решимость рас‹нрзб.›но сколько угодно, до безбрежности, толковать вот такое вот, и не только такое.
Розанов говорит, что «всякий раз, когда творчество было безусловно гениальным – безусловно пресекался в творящем род его». Фидий, Рафаэль, Бетховен, Платон, Аристотель, Декарт, Бэкон, Спиноза, Лейбниц, Кант, Коперник, Кеплер, Ньютон, Шопенгауэр, Ницше (и кстати, Лермонтов, Гоголь, Вл. Соловьев, Блок), – мы убеждаемся в бессилии гения создать потомство.
«Израильская история – действительна, а христианская – мнимость».
Прекрасно Розанов в «Последних листьях». 1921 г.
И вся Европа, и вся ее история – тень, небытие. Мнимость, пар и невесомость. И «мы», и «папы», и «императоры», и «борьба их» – ведь этого воистину ничего не было и это только «показалось», что «было». О, – плачьте, плачьте, народы, – вы, которых воистину «не было никогда».
Он же: «Плевая история» (русская). «Мы в истории только „бедные импровизаторы“, как тот нищий итальяшка в „Египетских ночах“».
«не нужное, почти не хотимое или вяло хотимое»
Розанов в «Опавших листьях» о Толстом и Достоевском.
«Если бы миллионная толпа „читающих“ теперь людей в России с таким же вниманием, жаром, страстью прочитала и подумала из страницы в страницу Толстого и Достоевского, как это она сделала с каждою страничкой Горького и Андреева, то общество наше выросло бы в страшно серьезную величину, потому что даже без всякого школьного учения, просто передумать всего Толстого, Достоевского – значит стать как бы Сократом или Эпиктетом (тоже „не кончившие курса в гимназии“)».
Из воспоминаний о Розанове: «Он со всякой шушерой готов был пить брудершафты, и нередко бывало, что какой-нибудь захудалый репортеришка снисходительно трепал его по плечу, называя „ты“ и „Васей“».
«Связь пола с Богом – большая, чем связь ума с Богом, даже чем связь совести с Богом».
«Все а-сексуалисты обнаруживают себя и а-теистами. Те самые господа, как Бокль и Спенсер, как Писарев или Белинский, о поле сказавшие не больше слов, чем об Аргентинской республике – и о Боге так изумительно атеистичны, как бы никогда до нас и вокруг них и не было никакой религии».
(«Уединенное»)
Розанов в детстве. О себе в письме к Голлербаху: «Мне кажется, такого „задумчивого мальчика“ никогда не было».
«Зачем грозы, зачем бури, шум? Это ненужно и мелко. Тишина – в ней бездонная глубь. Разве не тишиною (кротостью) Иисус победил мир, и полетели в пропасть Парфеноны и Капитолии, сброшенные таинственной тишиною?» (Розанов. Поездка в Ясную Поляну).
Розанов в «Уединенном»: «Я – не нужен. Ни в чем я так не уверен, как в том, что я не нужен».
Сентенции
Самый большой грех по отношению к ближнему – говорить ему то, что он поймет с первого раза.
Нынешние люди стыдятся пафоса (мимического, словесного).
Какой-то итальянец у Стендаля: «Музыка – это или жалоба влюбленного, или молитва, обращенная к богам».
Придать своим словам достаточную теплоту, и вместе с тем не переусердствовать.
Искусство теперь завязло, отяжелело и само глумится над собой.
Надо преодолеть высокоинтеллектуальную напряженность беседы, соскользнув в сферу легкой и обыденной болтовни.
Вот еще один вид трагической смерти: ты сидишь в туалете в грозу, и в него ударяет молния.
Беда сама не придет – надо ее найти.
Это чувство мучительно, следовательно, его надо уважать.
Если уж говорить об определенности целей, то нет ничего определеннее, чем идти туда, откуда ты вышел.
Еще несколько поговорок СУСа: «Скорей бы утро да на работу». «Скорей бы война да в плен сдаваться».
Говорить начистоту с человеком, который трезв, – это подло, это значит заставать его врасплох.
Аболенский, прогуляв день, оправдывается: «Труд превратил обезьяну в человека не для того, чтоб превратить его в лошадь».
Бабель: «Самое интересное из всего, что я читал, – это чужие письма».
А поэтому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе (Джон Донн, XIII).
Талейран говорил, что никогда не нужно следовать первому чувству – оно бывает благородным и, следовательно, глупым.
Определи свое положение относительно пространства, времени и идеалов.
Кодекс литературных традиций требует, чтобы чувства, которые мы испытываем, были искренни и самоотверженны.
Перестань, наконец, худеть – мне это надоело.
У всякой беды есть только одна дурная сторона – она вынуждает к активности.
Первый признак богини – ее общедоступность.
Вайс о психич. заболевании: «Чем дольше вы изучаете каждый данный случай, тем более неясным он становится».
Лучшее средство для душевнобольных – садоводство. Это избавляет от припадков буйства и депрессии.
Вздох – символ отлетающей жизни. Надо, чтобы умереть, вздохнуть раз 35–40, тяжело и с чувством.
Кто это сказал: «Всякий царь осужден на великолепие»?
Хорошо усвоенное чувство долга – первый признак одряхления души.
Истратить деньги наилучшим способом, т. е. как можно бездарнее.
Думай, не думай – сто рублей не деньги.
Ходи по одной – не ошибешься.
«Стилягой можешь ты не быть, но воротник поднять обязан».
Все-таки: отрадно жить в стране, где имущественный ценз не имеет ни политического, ни психологического значения.
Беды летают стаями, говорил старина Шекспир, а радости порхают в одиночку.
ДЕНЬГИ для поездки на курорт можно накопить в сберегательной кассе.
Король Лир: «Нет виноватых».