Венедикт Ерофеев – Безутешный счастливчик (страница 100)

У русской Минервы Тем, что про барщину Нес тарабарщину.

Самое хорошее: Наташа Ихменева в самое для нее смятенное время читает «Улеглася метелица» Якова Полонского. ‹Достоевский. «Униженные и оскорбленные».›

Фет – буфет

у Маяковского даже: Фет – кафе

19/VI. «Дядя Ваня».

Так, как жалуется Астров, теперь уже никто не жалуется: «Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки…»

«шагает, как полубог».

Астров: «Одному богу известно, в чем наше настоящее призвание».

Астров говорит: леса нужны, потому что внушают человеку величавое настроение. Астров: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

А вот еще, Елена Андреевна: «Но я труслива, застенчива… Меня замучит совесть».

Нянечка Марина: «Давно уже я, грешница, лапши не ела».

Соня, в финале: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…»

Читая раннего Шишкова, Горького, Андреева, встречаешь иногда «изумительно» (по тому времени чуть ли не церковнославянизм) и только из уст диаконов и купцов, которые постепеннее. См. теперь возрождение этого слова, Тихонов и т. д.

Байрон говорит, что порядочному человеку нельзя жить более 35-ти лет; Достоевский говорит: 40.

Я слюну в Москве никогда не глотаю, коплю. Вдруг да попадется публицист Грибачев, и нечем будет в него плюнуть.

Игорь Северянин – радость, которую я проношу через весь мой век, что бы я там ни говорил в «исступлении последовательности».

Вот образец двусмысленности:

«В Сенеке строгий стоицизм Давно разрушил организм».

Чем больше читаю Есенина, тем больше люблю Кольцова.

22/XII. Самый длинный вечер – вечер К. Случевского:

«бездомные души»

«Я – самоцвет, я – адамант земли». «Он с чухонки Ефросиньи Тусклых глаз своих не сводит». «Я не ношу вериг земли. С моих высоких кругозоров Все принижается вдали». «Сплеча оценивал скрижали, Которых и прочесть не мог». «Предупредил меня Петрарка: Лаура девой не была». «Правда твоя! Ты мне очи открыла! Не осыпайся, мой дикий цветок!»

Об Аксенове и пр‹очих›: «С некоторых пор в нашу литературу хлынул поток необыкновенно растрепанных, самонадеянных, социально незрелых героев».

И все об этом «4-м поколении».

Это т. е. А. Гладилин, А. Кузнецов, В. Аксенов, Ч. Айтматов. И их добр‹ожелательные› критики: Ф. Кузнецов, Золотусский, Ст. Рассадин, З. Паперный.

«Обойма имен» и последнее десятилетие. Сюда же В. Шукшин – деревенское крыло.

«Хлюпики», «нытики», «инфантильные юнцы», «звездные мальчики». Пронзительная проза вопросов. Димка у Аксенова в «Звездном билете»: «Не надо литавр, хватит с нас и гитары».

Ф. Кузнецов: «Общественное потрясение, пережитое всеми в 56 году…»

Из пародии Белого на Гумилева:

«Где мраморами белого бассейна Украшен сад и где всклокочен лавр, Там на заре проходит в дом Гуссейна Хавейн-Хумзи, мой ненаглядный мавр».

У Вас. Жуковского «Подробный отчет о луне государыне императрице Марии Федоровне» на 10 страницах четырехстопными ямбами.

Из «Столбцов» Заболоцкого:

«Вставали в очередь. Потом Они летели друг за другом, Вертя бенгальским животом». «Прямые лысые мужья Сидят, как выстрел из ружья, Едва вытягивая жен». «Огромный дом, виляя задом, Летит в пространство бытия». «Желудок в страсти напряжен, Кишки дрожат, как готтентотки». «Горбун и шаромыжка Скрипел и плакал целый день, Как потная подмышка».

У Сэлинджера гов‹орит› какой-то младенец: как было бы хорошо, если бы все люди были одинаковые. «Тогда каждый думал бы, что вот идет его жена, или его мама, или папа, и люди все время обнимались бы и целовались без конца, и это было бы очень мило». («Выше стропила, пл‹отники›».)

И. В. Северянин и К. Гораций Флакк – единственные из поэтов, развенчавшие отвагу – худшую из добродетелей.

7/III. День Андрея Белого.