Велислава Чернова – Печать водяного (страница 5)

Кротов отступил.

— Это… бывает, — сказал он, но голос дрогнул. — С тех пор как привезли первое тело. Краны. Конденсат. Вода в местах, где её быть не может. Я нашёл лужу в шкафу с реактивами. Вода в ящике стола — под документами, которые промокли насквозь. Утром вытираю — вечером снова. Местный сантехник проверял все трубы — сухие.

Корнеев кивнул. Не удивился. Он уже не удивлялся таким вещам.

— Покажите второе тело.

Кротов перешёл ко второму столу и снял простыню. Попович — мужчина помоложе, лет сорока пяти, сухощавый, с впалыми щеками. То же спокойное лицо. Та же чешуя на горле. Но здесь Корнеев заметил ещё кое-что.

— Руки.

Пальцы Поповича были сжаты в кулаки. Плотно, до белых костяшек. Кротов проследил за взглядом Корнеева.

— Да. У этого — единственного из пяти — руки сжаты. Я с трудом разогнул пальцы для осмотра.

— И что было в кулаках?

Кротов подошёл к шкафчику, достал пакет с биркой «вещдок» и протянул Корнееву. Внутри — ком чего-то тёмно-зелёного, волокнистого. Водоросли. Но не обычные — толстые, как верёвки, с мелкими узелками, переплетённые в сложный узор.

— Рыбак из местных посмотрел — говорит, таких водорослей в озере не видел. Ни в одном определителе не нашёл. Отправил в ботанический — ждём ответ.

Корнеев повертел пакет в руках. Водоросли внутри шевельнулись — и он чуть не выронил его. Нет. Показалось. Просто свет мигнул снова.

— Ещё одна деталь, — сказал Кротов. Он подошёл к Лисицыну и приподнял его левое веко. — Глаза.

Корнеев наклонился. Зрачок Лисицына был расширен — максимально, до самого края радужки. Это нормально для трупа. Но вот цвет радужки… Лисицын при жизни был кареглазым — Корнеев видел фотографию в деле. Сейчас его глаза были зелёными. Глубокого, тёмного зелёного цвета, как озёрная вода в пасмурный день.

— У всех? — спросил Корнеев.

— У всех пятерых. Изменение цвета радужной оболочки посмертно. Ещё одна невозможность. Пигментация радужки определяется генетически и не меняется после смерти. Но у них — изменилась. Как будто озеро… — Кротов не закончил. Как будто озеро посмотрело на них изнутри, подумал Корнеев.

Он выпрямился, сделал шаг назад и оглядел секционную целиком. Два тела. Чешуя. Зелёные глаза. Литр воды в лёгких. Краны, текущие озёрной водой в закрытом состоянии.

— Николай Семёнович. У вас есть фотографии всех пяти тел?

— Полный комплект. На флешке.

— Дайте. И протоколы вскрытий — все пять.

Кротов кивнул и полез в ящик стола. Корнеев стоял неподвижно, глядя на лицо Лисицына — спокойное, почти счастливое, — и думал.

Пять бизнесменов. Все связаны с проектом на озере. Все утоплены без следов борьбы. Все — с печатью чешуи. Версии Брагина: серийный убийца, несчастный случай, суицид. Ни одна не работала. Оставалась четвёртая — та, которую Брагин не мог включить в отчёт.

Водяной.

Корнеев знал: после Чернотопья и Кологрива он не имел права отвергать эту версию. Но он знал и другое — в обоих предыдущих делах за мистикой стоял человек. Кикимора была реальной, но убивал — человек. Леший был реальным, но использовал его — человек. Сверхъестественное — декорация, катализатор, усилитель. Но движущая сила всегда была человеческой: жадность, страх, месть, безумие.

Здесь тоже есть человек, подумал Корнеев. Нужно его найти.

— Вот. — Кротов протянул флешку и стопку бумаг. — Всё, что есть. И, следователь…

— Да?

— Закройте озеро для посещений. Прямо сейчас. Я серьёзно. Утопленники — бизнесмены, чужаки. Но если оно доберётся до местных…

— «Оно»?

Кротов посмотрел ему в глаза.

— Я материалист, Корнеев. Тридцать лет вскрываю трупы. Я видел ножевые, огнестрел, отравления, удушения, падения с высоты. Всему есть объяснение. Но этим телам — нет. И когда у явления нет объяснения, я называю его «оно». Не потому что верю в сказки. А потому что не знаю, как ещё назвать.

Корнеев забрал документы и вышел из морга.

* * *

Квартиру ему выделили на втором этаже двухэтажного жилого дома — бывшая квартира медсестры, уехавшей в Тверь три года назад. Одна комната, кухня, совмещённый санузел. Обои в цветочек, мебель из восьмидесятых, занавески с подсолнухами. Окна выходили на задний двор — двор, не озеро. Брагин постарался.

Корнеев разложил вещи: чемодан в угол, папки на стол, ноутбук на подоконник. Повесил плащ на крючок в прихожей. Открыл окно — воздух был холодным, тяжёлым от влаги. Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым, и казалось, что до заката осталось полчаса, хотя было только три часа дня.

Он сел за стол, разложил фотографии всех пяти тел и стал изучать.

Кашин Артур Валерьевич, 52 года. Совладелец строительной компании. Найден 26 августа, в двух километрах от берега, на глубине 38 метров. Чешуя на горле.

Демидов Виктор Павлович, 48 лет. Финансовый консультант. Найден 7 сентября, в полутора километрах от берега, на глубине 51 метр. Чешуя на горле.

Рябов Игорь Олегович, 55 лет. Владелец сети отелей. Найден 19 сентября, в двух с половиной километрах от берега, на глубине 60 метров. Чешуя на горле.

Попович Андрей Леонидович, 45 лет. Юрист, партнёр Вереницына. Найден 3 октября, в километре от берега, на глубине 30 метров. Чешуя на горле. Водоросли в кулаках.

Лисицын Геннадий Антонович, 50 лет. Инвестор. Найден 11 октября, в трёх километрах от берега, на глубине 45 метров. Чешуя на горле.

Закономерность. Корнеев чувствовал её, как чувствуют надвигающуюся грозу — не разумом, а кожей. Пять жертв, пять бизнесменов, пять партнёров одного проекта. Хронология чёткая: каждые десять-двенадцать дней. Как ритуал. Как расписание.

Он достал блокнот и начал чертить схему.

В центре — Вереницын. От него — пять линий к пяти жертвам. Каждая линия — деловая связь: инвестиции, доли, контракты. Все пятеро вложили деньги в проект «Озёрное». Все пятеро подписали соглашение о разработке дна — добыче целебной глины.

Кто выигрывает от их смерти?

Вереницын. Очевидно. С гибелью партнёров их доли… Корнеев открыл документы. Нет — не так просто. Доли переходили к наследникам, а наследники не были заинтересованы в проекте. Они продадут. Кому? Вереницыну? Или кому-то ещё?

Он поставил вопросительный знак и перешёл к следующей схеме: места обнаружения тел. Нанёс на распечатанную карту озера пять точек. Посмотрел. Точки располагались полукругом — не хаотично, а по дуге, огибавшей северную часть озера. Если провести линию между крайними точками и продолжить её…

Линия указывала на центр озера. На место, где, по данным геологов, находилась затопленная деревня.

Корнеев отложил карандаш и потёр глаза. Шесть часов за рулём, морг, Вереницын — он устал. Но сон не шёл — в голове крутились чешуйки, зелёные глаза мертвецов, полумесяц на шее Лены.

Полумесяц и чешуя. Два узора. Два символа. Двенадцать лет между ними.

Или один символ — в двух вариантах?

Он подошёл к раковине на кухне и открыл кран. Вода полилась — обычная, прозрачная, с привкусом ржавчины. Корнеев набрал стакан, выпил. Поставил стакан на стол.

Через минуту вода в стакане помутнела.

Корнеев нагнулся. Мутная. Зеленоватая. На дне стакана оседал осадок — мелкий, песчаный, тёмно-серый. Озёрный ил. Он не мог попасть в водопроводную воду — Озёрное снабжалось из скважины, а не из озера.

Он вылил воду в раковину и отошёл.

За окном темнело. Озеро было невидимым, но Корнеев знал, что оно там — за домами, за деревьями, за мёртвыми камышами. Огромное. Тёмное. Терпеливое.

Он лёг на кровать, не раздеваясь, закрыл глаза.

Сон пришёл мгновенно — тяжёлый, чёрный, без сновидений.

Через час он проснулся от звука.

Стакан на столе был полон.

Полон до краёв зеленоватой, мутной, ледяной водой, которую никто не наливал.

Глава 3. Чешуя

Утро в Озёрном начиналось с тумана.

Он поднимался с озера ещё до рассвета — плотный, белый, непроницаемый, — и ложился на посёлок, как мокрое одеяло. Из окна Корнеев не видел ничего: ни домов, ни деревьев, ни неба. Только белизна — густая, влажная, звукопоглощающая. Мир за стеклом не существовал.

Стакан на столе был пуст.