Василий Жданов – Василиса и Левиафан. Роман-антиутопия. Часть вторая (страница 2)
Скол съежился на дне кокпита: он плотнее стянул на груди мокрый плащ и, почти уткнувшись носом в страницы, выводил в блокноте схему мели. Напротив него Жюль перевязывал перетертый фал. Его пальцы огрубели и не гнулись от холода, и каждое движение давалось курьеру с видимым трудом.
— Вода не прощает спектаклей, — голос Жюля прозвучал глухо — он все еще смотрел вслед утонувшим на дне инструментам. — На земле или под землей, еще можно одеть маску. Притвориться храбрым, или неуязвимым, или мертвым. Здесь смелость неуместна. Рано или поздно встает вопрос, что именно ты готов отпустить, чтобы не пойти ко дну самому.
Василиса сидела у борта, обхватив колени руками. Черная, стоячая вода отражала лишь тусклый свет их единственного фонаря. — Что бы ты выбросил первым? — хрипло спросила она.
Жюль резко, с силой затянул узел и стряхнул с рук слизь. — Все, без чего сможешь прожить еще хотя бы час. Тяжелое железо. Запасные консервы. Память о тех, кого оставил на берегу. Сбрасываешь балласт, пока не останешься один на один с курсом.
Шуршание грифеля прекратилось. Скол сухо хмыкнул. Картограф не поднял головы, но его голос прозвучал в тишине. — Память и так уходит первой, Жюль. Тебе даже не нужно ее сбрасывать. Сначала стираются голоса тех, кого ты помнил, а затем лица.
Курьер устало потер переносицу грязным запястьем. — Ты можешь хоть раз не звучать как похоронная сводка?
— А ты можешь перестать говорить лозунгами с дешевых рекламных баннеров? — парировал Скол, наконец подняв на него взгляд. — Только зачем держать румпель, если ты выкинешь из головы все, ради чего вообще поднял парус?
В тусклом желтом свете глаза Скола казались двумя черными, бездонными провалами. — Я бы и рад звучать иначе. Но если я перестану проговаривать, я все забуду, — он раздраженно постучал огрызком карандаша по исписанной странице. — Думаешь, я рисую здесь только мосты и мели? Каждый день эта дрянь, — он коснулся виска, — вымывает из моей головы куски памяти. Вгрызается в прошлое, заменяя его системным шумом. Если я не зафиксирую все на бумаге, во мне не останется ничего.
Василиса молча поднялась, сделала шаг по накренившейся палубе и присела рядом с картографом, заглянув в его записи. Между строгими расчетами, углами галсов и стрелками течений действительно виднелись короткие, корявые строчки:
— Ладно, — тихо, но очень четко произнесла Василиса, глядя прямо в темные глаза Скола.
Жюль криво ухмыльнулся в темноте и толкнул по палубе в их сторону флягу с пресной водой. Скол помедлил секунду, ответил почти незаметным, скупым кивком и, склонившись над блокнотом, аккуратно написал новую строчку.
На седьмой день они вышли на открытое пространство, и с берега ударил шквал. Яхту накренило так, что правый борт с шипением ушел под воду, черпая черную речную пену. — Трави шкот, живо! — рявкнула Василиса, наваливаясь всем весом на румпель, чтобы выровнять нос. — Держи курс!
Жюль рванул мокрый, задубевший шкот, обдирая ладони. — Тяни, иначе яхта завалится на воду! — заорал он сквозь рев ветра.
Скол молча перемахнул через кокпит и повис на наветренных вантах, откренивая лодку своим весом. Ледяная вода хлестала их по коленям. Когда ветер на секунду ослаб, яхта тяжело, с креном выровнялась, над их головами раздался сухой, резкий треск. Старый грот лопнул по центральному шву, и серая ткань безвольно заполоскалась по ветру.
— Доигрались! — выдохнул Жюль, сплевывая воду. — Давай к берегу!
Они с большим трудом дотянули до илистого откоса, где занялись починкой паруса. — Держи ровно, — процедил Скол, натягивая самодельный «костыль» из двух скрученных швартовых концов. Он подложил под лопнувший шов деревянную линейку, найденную в каюте.
Василиса сшивала холст суровой нитью зигзагом, пробивая толстую ткань. Каждый прокол иглы сопровождался коротким, жестким натяжением. — Поближе посвети, — бросила она курьеру. Жюль держал фонарь под полой куртки, пряча свет от неба, и заботливо подкладывал ей на колени кусок сухого брезента, чтобы она не промочила нитки речной слизью. Время от времени он подменял Скола на вантах, вытягивая полотно, пока шов не «садился» ровно.
— Заплатка совсем неустойчивая, — констатировал картограф утром, когда уродливый, сшитый шрамами серый холст снова наполнился ветром. Он достал карандаш. — Зато запишу, что можно попасть в шквал в этом канале.
— У нас парус на честном слове держится, — вздохнул Жюль, проверяя натяжение. — Как половина курьерских контрактов в метро.
Починка паруса затянулась: старая ткань разъезжалась в руках, суровые нитки гнили от речной воды, а ледяной дождь методично заливал стоянку на илистом откосе.
— Никогда не любил воду, — вдруг сказал курьер, с размаху отбрасывая в кусты мокрый кусок брезента. — В Москве она хотя бы под бетоном, ее там не видно. А здесь она везде. Небо мокрое, земля мокрая, мы мокрые.
Скол дернул плечом. — Да, даже мысли скоро заржавеют.
Василиса усмехнулась, вытирая мокрые волосы со лба: — Вы оба звучите так, будто мы не парус шьем, а саван. А мне нравится. Если закрыть глаза, можно представить, что мы просто… просто приехали на дачу в плохую погоду.
Жюль посмотрел на нее, криво улыбнулся и молча вернулся к узлам.
В крошечной каюте полузатопленной яхты помещались только двое, третий оставался на берегу под навесом, кутаясь в мокрый спальник. Сон был тяжелым и беспокойным. Василисе снился Матвей, гулкие коридоры «Синхро», холодный голос Системы. Однажды ночью она проснулась от того, что Скол метался в бреду, бормоча о паттернах и мертвых зонах.
Василиса тихо выбралась из тесной каюты на свежий воздух. Ночь была густой, беззвездной. Жюль сидел у кромки воды рядом с недошитым парусом, глядя на черную, неподвижную гладь канала. Он не обернулся на ее шаги, но чуть сдвинулся на бревне, освобождая место.
Она села рядом, подтянув колени к подбородку. Холод пробирал до костей, но возвращаться в душную каюту со снами о Системе не хотелось.
— Я думала, ты спишь, — сказала она Жюлю.
— Не получается заснуть, — ответил он, не оборачиваясь.
— Почему ты пошел со мной? — тихо спросила она, поворачиваясь к Жюлю. — На самом деле.
Жюль долго смотрел на черную воду.
— Потому что я забыл, каково это, когда тебе есть кого терять, — его голос прозвучал глухо, почти беззащитно. — В метро все просто: ты платишь, я веду. Если ты умер — контракт закрыт. А потом появилась ты. С этой своей безумной, нелогичной верой в то, что брата можно вытащить из ядра Системы и остановить ее, чтобы помочь людям.
Он медленно повернул голову и посмотрел ей в глаза. — Я хочу, чтобы у тебя получилось.
Она чуть отвела лицо, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
— Я не просила тебя под это подписываться, — тихо сказала она.
— Эх, уже поздно, — Жюль коротко провел костяшкой по переносице.
Он протянул руку и осторожно накрыл ее заледеневшие пальцы своей теплой, шершавой ладонью. Она перевернула кисть и переплела свои пальцы с его.
Они сидели так на мокром бревне до самого рассвета, молча держась за руки, пока серое небо над каналом не начало светлеть, возвращая их в реальность.
К полудню залатанный парус снова мог ловить ветер. Яхта, поскрипывая свежими швами на гроте, медленно ползла по каналу, оставляя все дальше Москву и воспоминания о ней.
ГЛАВА 2. Северный ветер
Чем дальше на север они уходили, тем тяжелее становился воздух. На десятый день пути Василиса, стоя у румпеля, поймала себя на том, что постоянно вглядывается в серую пелену тумана. Между лопаток поселилось липкое, сосущее чувство чужого взгляда. Оно не отпускало ни на минуту, сопровождаясь странной, почти физической тягой, зовущей ее вперед.
Она зябко повела плечами и обернулась. Скол сидел на дне кокпита, побелевшими пальцами сжимая блокнот, и смотрел на нее потемневшими, напряженными глазами.
— Мне кажется, — тихо сказала Василиса, отпуская румпель на мгновение, чтобы растереть виски. — Будто кто-то смотрит на меня из тумана.
— Я тоже это чувствую, — хрипло произнес Скол, не отрывая взгляда от горизонта. — Левиафан нас ждет.
Жюль, возившийся с фалом, мрачно сплюнул в воду, но промолчал. Под этим давящим взглядом они плыли еще пять дней, почти перестав разговаривать.
На пятнадцатый день серая морось окончательно пробрала их до костей. Заметив впереди, сквозь плотные заросли камыша, тусклое пятно костра, они причалили к размытому берегу.
У огня сидел старик. Узловатыми, покрытыми шрамами пальцами он методично скручивал из обрезков кабеля и ржавой спицы подобие удочки. Услышав хлюпанье шагов по илу, он медленно поднял голову. В его выцветших глазах не было ни страха, ни удивления.
— Иди сюда, девочка, — позвал он. Голос походил на шорох сухой гальки под ногами. — Околеешь же на ветру. А эти двое пусть там постоят. Не люблю толпу у огня.
Василиса оглянулась. Жюль едва заметно кивнул и бесшумно растворился в вечерней тени, слившись с зарослями. Скол замер у кромки камыша.
Она опустилась на корточки у огня, протянув закоченевшие руки к пламени. Жар ударил в лицо, заставляя заледеневшую кожу мучительно покалывать.
Старик не отрывал взгляда от костра, только коротко дернул подбородком вдоль течения — будто показывал направление.