Василий Зеленков – Данлин (страница 2)

Аой застыла на месте, даже не пытаясь уследить за меняющимися силуэтами и красками. Она знала, что происходит, даже не владея ни Именованием, ни Воплощением.

Ведь для этого она и оплатила визит Катоно Тэна. Одного из немногих магов-художников Империи. И единственного, кто творил исключительно посмертные портреты, рискуя и опираясь на имена ушедших.

Аой не знала, сколько они простояли так: погрузившийся в свое волшебство художник и безмолвная хозяйка дома. В какой-то миг у нее закружилась голова от сотен образов, она закрыла глаза и лишь вслушивалась в шелест чужой магии.

А потом все стихло.

– Они здесь, – сказал Катоно.

Аой медленно открыла глаза и задохнулась.

Много позже она будет гадать, что именно Катоно понял из ее рассказов, что – удачно угадал, а что – уловил чувствами Именователя. Но эти раздумья, опять же, придут потом.

А сейчас она смотрела на свою семью.

Вэньян улыбался со стены, бросив ладонь на рукоять меча и помахивая свитком с печатью. Достанешь, сестричка? Угадаешь, за чем я ездил в столицу области?

Асано смотрел с серьезной заботой, забросив за спину безупречно заплетенную косу. Ну что же ты снова ничего теплого не накинула? Знаю про твои Искусства, но осторожных предкам и беречь не надо.

Нин сидела, чинно сложив руки на коленях, но глаза лукаво искрились. А спорим, я дольше по-придворному просижу, пусть и маленькая? Спорим, а?

Трое младших на одной стене. И двое старших на другой.

Родители стояли вместе, и казалось, что серебро в волосах отца плавно продолжается паутинкой узора на платье матери. А свет, игравший на ее коже, был точно таким же, как и наполнявший почти готовое ожерелье в отцовских руках.

Они смотрели на своих детей с едва заметными улыбками, и Аой видела, что вот еще миг – и Кайто с Цзяо поглядят друг на друга, поцелуются взглядами. Как всегда. Как было.

Аой медленно двинулась с места. Коснулась руки отца, вздрогнула, ощутив тепло. Провела кончиками пальцев по протянутой к ней ладони матери. Отошла к противоположной стене, снова протянула руку. Темные волосы сестры. Руки братьев.

Прощайте. И здравствуйте. Снова и снова.

– Они именно такие, какими были, – сказала Аой вслух.

– Нет, – покачал головой Катоно.

Слово прозвучало неожиданно ярко, с чувством. Аой взглянула на него с удивлением, но тут же поняла: работа завершена, художнику больше не надо отстраняться от разговора.

– Они такие, какими вы их помните, – продолжил художник. – Это лишь одна грань того, какими они были.

– Верно, – спокойно согласилась Аой. – Но иной у меня нет. И все, кто жил в этом доме, заслуживают памяти любящего человека.

Щека Катоно Тэна слегка дернулась. Аой бы и не заметила, не будь движение мышц на ранее бесстрастном лице столь внезапным.

– Вы не согласны? – спросила она.

– Есть иные мнения, – Катоно чуть заметно пожал плечами. – Есть люди, которым важно, чтобы кого-то помнили только так, как они хотят. Любовь к этому не имеет никакого отношения. Желание сохранить добрую память – тоже.

Он снова дернул щекой.

– От таких заказов я всегда отказываюсь.

Аой медленно кивнула. Потом задумалась, пытаясь поймать очень странное ощущение, дать ему имя. Медленно обвела взглядом стены, с которых смотрела ее семья.

– Подождите минуту, Катоно таншен, – попросила она и быстро удалилась в свою комнату. Там остановилась перед зеркалом и несколько секунд смотрела на себя. Потом прикрыла глаза, твердо кивнула и потянулась к шкатулке с украшениями.

Когда Аой вернулась, ее платье было заколото брошью со сложным узором. А серебряного журавля она молча протянула художнику.

– Но она же вам дорога, – удивленно сказал Катоно, чуть-чуть приподняв брови.

– Дорога, – согласилась Аой и оглянулась на стены с лицами родных. – Но сейчас именно она породила мои слова, а те – картины. Мне теперь…

Она закончила фразу неловким жестом. Сама не была уверена, какими словами выразить то, что чувствовала.

Художник понял, и молча взял брошь. Она странно смотрелась на крепкой мужской ладони, выделялась светлой вспышкой на коже.

– Я всегда хотела путешествовать, – со вздохом сказала Аой. – Теперь на это не будет времени.

Она снова поглядела на брошь. И добавила:

– Но журавль должен лететь. Это правильно.

Катоно Тэн внимательно посмотрел ей в глаза. Потом медленно достал из рукава кусочек шелка, завернул в него брошь.

И улыбнулся.

Аой на миг задохнулась: улыбка вспыхнула неожиданно, исчезла так же быстро, но осталась в памяти. Словно она стояла перед суровой крепостью, а потом кто-то внутри зажег золотые фонари, наполнив мир вокруг теплым мягким светом.

– Я благодарю вас, Масанори ланши, – поклонился Катоно. – Мне было очень приятно здесь работать.

– Я благодарю вас, Катоно таншен, – эхом отозвалась Аой с подобающим поклоном. – Вы всегда будете желанным гостем в этом доме.

Она ненавязчиво выделила слово «гость». Катоно уловил оттенок и серьезно кивнул.

Он покинул дом через несколько минут, подобающим образом попрощавшись с хозяйкой. Аой же бестрепетно переступила порог кабинета. Села за стол, задумчиво посмотрела на бумаги, заключавшие в себе дела семьи. Предстояло еще очень много работы.

Но теперь она знала: стоит ей сделать несколько шагов – и она по-прежнему сможет посмотреть в глаза тем, кто всегда ей помогал. И одна мысль об этом вливала силы потоком полноводнее Старой Реки.

Аой решительно пододвинула ближайший свиток и коснулась кисти.

На лице главы рода Масанори играла задумчивая улыбка.

Семьдесят шесть лет спустя Катоно Тэн снова будет сидеть под картиной с изображением серебристой ивы и слушать рассказ о Масанори Аой, уже давно получившей прозвище Феникс Масанори. На этот раз с ним будут говорить многие люди, и художнику потребуется больше времени, чтобы создать образ, сотворенный ее именем. Воплощенный портрет будет заключать в себе частичку памяти каждого из домочадцев, отражать все грани того, какой она осталась в их памяти.

И ее платье будет заколото брошью в виде журавля.

Равновесие

– Не давай огню колыхаться. Держи его ровно.

Танзин стиснул зубы, удерживая колыхающееся пламя над раскрытой ладонью. Он чувствовал жар, ощущал, как огненная сила рвется на свободу, но терпел, не давал вспышке взлететь, превратившись в вихрь. Выплеснуть ее, дать испепелить что угодно? Просто. Но сейчас нужно не это.

Немного помогало умиротворение, царившее в этом месте. Ровное журчание воды, стекавшей в небольшое озеро со скалы. Шелковистая трава под ногами. Мерный шелест безмятежного леса вокруг.

Как можно нарушить эту благодать ударом огня?

– Хватит, – прозвучал голос позади, и Танзин с облегчением сжал пальцы, развеивая пламя. Он медленно вдохнул и выдохнул, потом повернулся к учителю.

Сегодня Цзиньлун облекся в тело из гладкого дерева, переплетенных листьев и огня, горящего между рогами без жара и дыма. Дракон возлежал на берегу озера, задумчиво вороша траву гибким тяжелым хвостом.

Танзин знал, что этот облик – и близко не его настоящий. Древний дракон создавал себе тело из всего, что можно было найти в Фанлиньских горах, и лишь от его настроения зависело, притянет ли могучий дух струящуюся воду, несокрушимый камень или, как сейчас, дерево.

– У тебя все лучше получается работать с огнем, – сказал Цзиньлун, и по телу Танзина прокатилась волна облегчения. Он поклонился в ответ: дракон не раздавал похвалы просто так, и подобная сдержанная фраза была равна восторгу человека.

– С ним тяжелее всего, – честно признал он. – Огонь норовит вырваться из-под контроля, словно желает нечто поджечь…

– Нет никакого «словно», – Цзиньлун улегся, вытянув лапы и скрыв когти в траве. – Сущность огня – поджигать, и это желание сокрыто даже в самой маленькой искре. Точно так же, как желание воды – течь, дерева – расти, воздуха – быть в движении, а земли – в спокойствии.

– Но ведь земля тоже движется, – удивился Танзин.

Пасть дракона чуть заметно приоткрылась в улыбке.

– Я сказал «в спокойствии», а не «в неподвижности».

Танзин, помедлив, кивнул. Над, казалось бы, простыми фразами Цзиньлуна он размышлял много и долго. И вроде всего год прошел, как он сумел добиться ученичества у Древнейшего, но познал уже многое. Иногда Танзин задумывался, не вливает ли дракон в него частичку своей природной силы, обостряя понимание? Той силы, что древнее всех Искусств, и потому остается незамеченной?

Ответа не было. А Цзиньлун предпочитал изъясняться загадками, говоря о чем угодно, исключая сами занятия.

– Попробуй теперь с водой, – предложил дракон. – Помни, что я говорил.