Василий Ворон – Обращённый к небу. Книги 2 и 3 (страница 6)
Над очагом суетился Мухло, рядом сидел в походном кресле самого князя ещё молодой муж со спокойным и невозмутимым лицом, одетый в простую монашескую чёрную хламиду и клобук того же цвета. То был Зосима и он негромко направлял раба:
– Выше держи. Так.
– Всё равно убегает, – подал голос Мухло.
– Тогда снимай. Лей сюда.
Борясь с головокружением и дурнотой, князь сел в постели. Во рту было сухо, погано – будто он жевал мышиное дерьмо – и нестерпимо хотелось пить. Но перед этим следовало опорожниться.
– Мухло, подай поганый горшок, – сказал он хриплым голосом. Зосима отобрал у Мухла плошку, в которой тот помешивал ложкой и раб метнулся в сторону, порылся где-то снизу и поднес господину требуемое. Пока князь журчал, Зосима по обыкновению невозмутимо и негромко сказал:
– Не следует так много пить вина, князь. Это тебе вредит.
– Не больше, чем остальным, Зосима. Как ты здесь очутился? – спросил князь, ожидая, пока Мухло, понёсший горшок прочь, не вернётся, чтобы помочь одеться.
– Негоже мне было сидеть в Киеве, когда ты здесь застрял. Гонец принёс весть, что осада затянулась, и я решил ехать сюда. Нужно было взять меня сразу. Я хорошо знаю Корсунь.
– Я тоже знаю Корсунь, Зосима. Я здесь крестился и без счета был с посольством. Лучше скажи, как подобраться к тайным колодцам, из коих горожане берут теперь воду. И можно ли вообще к ним подступиться… Я ведь в письме с гонцом о том тебя спрашивал.
Зосима покачал головой, помешивая ложкой в отобранной у Мухла плошке:
– Вот о том не ведаю, князь. Мне никогда не говорили об этом.
– Полно врать, Зосима. Ты ведь эллин. Это город твоего народа, и ты хорошо знаешь и здешнего князя и епископа.
– Я знаком с ними, но о колодцах ничего не знаю.
– Клянись крестом, – велел князь, протягивая Зосиме большой крест, обычно лежащий у Владимира в изголовье. Зосима отставил плошку, встал с кресла, перекрестился и приложился к распятию. Князь вздохнул и положил крест на место. Вернулся Мухло и Владимир принялся умываться.
– И на что же ты сюда приехал, коли не знаешь про колодцы? – невесело усмехаясь, сказал князь, омывая лицо.
– Мой долг быть рядом с теми, кто терпит испытание в вере, – тщательно подбирая слова, сказал Зосима и, подождав, когда князь утрётся после омовения, поднёс ему плошку.
– Что сие? – устало спросил князь.
– Испей, тебе станет легче.
Князь кивнул Мухлу, тот с готовностью подскочил, принимая плошку, сделал гулкий глоток и подал питьё князю.
– Утром приехал? – спросил князь, держа плошку и выжидая время. Зосима кивнул.
– С тобой те двое, араб и славянин?
– Как всегда, князь.
– Опасно ездишь, Зосима. Себя не бережёшь. Тут хазары шастают. Добрыня сказывал, режут моих ратников чуть не каждый день.
– Бог приглядывает за своим смиренным рабом, князь.
– До поры приглядывает, а вдруг моргнёт? Тут тебя и сцапают, – улыбнулся князь, держа плошку и посматривая на суетящегося Мухла.
– Хулу говоришь, князь, – ровным и бесцветным голосом сказал Зосима.
– Ну, ладно, ладно, – примирительно сказал князь и, посмотрев в плошку, выпил. Крякнув, он, не глядя протянул пустую посудину и её сейчас же проворно принял Мухло, на миг прервав свои занятия. Владимир хитро посмотрел на Зосиму и спросил:
– Скажи мне, Зосима, почему твои соплеменники не отвернутся от тебя, ведь ты подчас помогаешь их врагам – как мне сейчас?
Зосима, по-прежнему стоя возле князя, приложил ладонь к груди и с поклоном сказал:
– Владыка послал меня нести свет веры Христовой заблудшим, а это выше мимолётной смуты.
– Стало быть, я заблудший… – покачал головой князь, но обижаться на слова священника не стал, вместо этого спросив: – Я осаждаю один из городов твоего владыки, а ты говоришь, что это мимолётная смута? Здесь сеча, люди мрут, аки мухи. А?
Зосима снова поклонился:
– Всем ведает господь, князь. Если ты запер Корсунь, стало быть, господь испытывает его жителей.
– Выходит, я бич божий? – прищурившись, спросил князь. Зосима невозмутимо и неопределенно наклонил голову:
– Бичом небесным называл себя великий варвар Аттила, правитель гуннов. Но и ты сейчас есть десница господа, вершащего свой суд.
– А если я не возьму Корсунь, стало быть, сей город мне бичом обернётся?
– Значит такова воля господня, – вновь поклонился Зосима и перекрестился троекратно, оборотившись к походному алтарю князя, из под которого Мухло как раз доставал заброшенный туда намедни кубок.
1
Когда Зосима вышел из княжеского шатра, к нему подступил Добрыня, ожидавший неподалеку:
– Что князь? Головой мается?
Зосима поклонился воеводе, не меняясь в лице, про себя подумав: «Вовсе не о здравии князя печёшься ты. Меня проверяешь, не учинил ли чего худого против Владимира». А вслух сказал:
– Сейчас уже меньше. Я дал ему испить хорошего настоя.
Добрыня не слишком хорошо умел скрывать свои чувства, и они порой проступали на его обветренном лице, словно следы охотника на выпавшем некстати снеге: будучи и сам христианской веры, он не доверял этому попу, «миссионеру», как тот сам себя называл заморским нечеловеческим словом. Однако князь, напротив, полностью доверился эллину, болтавшемуся возле него уже более года. Поначалу Добрыня всё наседал на него с одним и тем же вопросом, пытаясь разузнать, зачем греку отираться возле киевского князя. Много их было, «миссионеров» этих: и от персидских мусульман, и от литовских христиан. Покрутились, покрутились, да и восвояси подались. А этот – нет. Мало ему, что Владимир христову веру принял, ему ещё чего-то подавай. Только вот чего?
– Не себе благости ищу, воевода, – отвечал всегда одно и то же Зосима своим безразличным голосом. – Господь ссудил мне крест, с коим и иду ко всем, ищущим света истинного.
Добрыня досадливо плевал в душе, но прижать эллина и вправду было не за что: много дельных советов он давал племяннику Владимиру; ещё и от похмелья его пользуя самолично. С этим был Добрыня особенно строг, боясь, как бы не опоил византийский прихвостень князя, неустанно напоминая Мухлу, чтобы тот непременно сам участвовал в приготовлении сего зелья и был начеку. Владимир, видя зуд Добрыни, говаривал:
– Брось, дядька. Своими доглядами ты от меня сего верного советчика совсем отвадишь. Не дело сие.
– Его отвадишь, – ворчал себе в бороду Добрыня. – Его от тебя за ноги не оттащишь. Ну чего он к тебе пристал, как репей? Крещённые мы и ладно. Чего ему ещё надо?
– Вот ты за ним доглядываешь, Добрыня, а он – за мной. Разумеешь?
– Конечно, разумею, соглядатай он и есть соглядатай! Пусть даже единоверец… Только виданное ли дело такого человека при себе добровольно держать, всё о нем разумея?
– Хотел бы я, да не прогнал бы его, – говорил со вздохом Владимир. – Он при мне как мост в Империю Византийскую. Да и люб мне поп этот, Добрыня. Умён дюже, не гляди, что простаком прикидывается. Так что ты ему никаких препятствий не чини. В палату мою даже ночью допускай. Понял ли?
Скрепя сердце, Добрыня всё это и выполнял. Возрадовался он, когда князь ненавистного эллина в Киеве оставил и удивился, услышав объяснение Владимира: за сыном младшим он его, Зосиму этого, приглядывать оставил. Удивился, и не знал теперь, что хуже: так-то поп вроде как на глазах был – всё Добрыне спокойнее. А ну как в Киеве надумает что-нибудь недоброе? А ну как подговорит неразумного отпрыска Владимирова на какую гадость? И когда прыткий эллин здесь, у стен Корсуни объявился, успокоился Добрыня. Враг на виду – всё легче. Авось теперь обойдётся – и здесь, и дома, в стольном Киеве…
…Добрыня стоял перед князем, тяжело сжимая ладонью крыж меча, висящего в ножнах на перевязи и, по обыкновению, докладывал положение дел:
– Нынче ночью обошлось без стычек с хазарами. В крепости тоже сидят тихо – ни стрел шальных, ни лазутчиков.
– Добро, дядька, – князь, воспрянувший духом после отвара Зосимы, выглядел бодрым. – Зосима к нам пожаловал, слыхал?
– Как не слыхать, – насупился Добрыня. – И в Киеве ему не сидится… Доглядывает он за тобой, нешто не чуешь?
Владимир засмеялся:
– Полно, кормилец. Не сделает он мне худого.
– Да почём ты знаешь?! – засопел Добрыня, на что князь обнял его за плечо:
– Сердце вещует. Нужен я ему. А он мне. Всё по чести. Так что не гуди. Наше дело нынче крепость взять… – Владимир вздохнул и посуровел. – Ладно, ступай. Я один побуду.
– Слушаю, князь, – поклонился Добрыня и вышел из шатра.
ИСТОРИЯ ВТОРАЯ: ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И ЖЕЛЕЗНОЕ ЧУДИЩЕ
3