Василий Винников – Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка (страница 5)
Вот бородатый цыган, держа на толстой цепи огромного старого медведя, заставляет его показывать, как «мужик пьет водку», как он «пьяный валяется». А тем временем у зазевавшихся людей, окруживших тесным кольцом цыгана и медведя, вытаскивают из карманов кошельки, из корзинок всякую снедь. Пойманных воришек тут же нещадно бьют под бурное одобрение толпы.
Скрипят кольца высоко взлетающих в воздух качелей, в «живых рядах» хрюкают и визжат свиньи, неистово кукарекают петухи.
Полуголодные и оборванные, бродили мы с Митей по ярмарке в поисках работы. Но работы пока не находилось.
У одного рыбного лабаза мы увидели сидящего прямо на земле слепого старика. Старик крутил ручку какого-то незатейливого инструмента с двумя жильными струнами. Перебирая пальцами струны, которые издавали протяжный звук, напоминавший гудение рассерженного шмеля, старик негромко пел:
Мы остановились и стали слушать. У ног старика стояла небольшая железная тарелка. Проходя мимо слепого, крестьяне и крестьянки останавливались послушать, доставали мелкие монетки и, почему-то крестясь, бросали их в тарелку.
Вдруг Митя толкнул меня в бок и, кивая на старика, шепнул:
– Вась, а что, если и нам так попробовать?
– Чего попробовать? – спросил я с недоумением.
– Ну-у, петь… Только не Лазаря, а что-нибудь другое.
И тут я, наконец, понял его. Обрадованно обняв своего друга, я потащил его из базарной толпы на речку, к нашему убежищу. По дороге все обмозговали.
Мы быстро постирали в реке свои грязные и начавшие уже рваться тельняшки, заштопали на них дыры и принялись за фуражки. Козырьки полетели в реку, а из подкладки сделали ленточки. Получились настоящие бескозырки. Мы надели на себя эту самодельную матросскую форму и тут же начали репетировать песни.
Наши голоса звонко разносились по тихой реке. В шалаше никого из нашей уличной компании не было: Корж еще несколько дней назад увез всех из Харькова на промысел. Он и нас с Митей звал с собой, но мы отказались. Пение услышал только дед Лука с водокачки.
– Тю-ю! С ума вы сошли, хлопцы, – удивленно проговорил он, появляясь вдруг из-за кустов. – Какого беса разголосились?
Мы объяснили машинисту свой план, что таким образом думаем заработать на дорогу домой. Выслушав нас, старик одобрительно закивал головой.
– Так, так, детки мои золотые, голосистые петушки! Вот это дело! Хвалю за правильное решение. Давно вам пора подаваться домой. Там ваши мамки, наверное, по вас все глаза выплакали.
За это одобрение мы с чувством спели ему матросскую песню «Раскинулось море широко». Старик прослезился, а когда мы кончили, подошел к нам и крепко расцеловал.
Мы обрадовались, что деду Луке понравилось наше исполнение, поверили в завтрашний успех, залезли в свой шалаш и уснули безмятежным сном.
На следующий день с утра ярмарочная площадь огласилась двумя звонкими голосами.
В матросских полосатых тельняшках и бескозырках, в латаных брюках и босиком мы стояли на самом людном месте и пели. Пели о море и кочегаре, умершем на вахте у топки корабля.
Вокруг нас собралась толпа. Когда мы кончили, Митя стал обходить публику с фуражкой-бескозыркой в руках и просил «не отказать в подаянии сиротам погибших отцов-матросов».
В тот день мы собрали щедрую дань.
Правда, несколько раз нас гонял блюститель порядка – жирный, пузатый городовой. Но мы переходили с места на место и, надрываясь до хрипоты, продолжали петь свою любимую песню.
Мы чувствовали какое-то удовлетворение, видя, что наше пение нравится людям, а в карманах у нас звенели монеты, обещая сытный ужин.
В этот вечер осуществилась наша давнишняя заветная мечта – мы всласть покатались на карусели и поели мороженого.
После утомительного «рабочего» дня первый раз за долгое время мы, сытые и довольные собой, спали под настоящей крышей – на полатях постоялого двора.
Болезнь Мити
Новая «работа» в бойкие ярмарочные дни давала хороший доход. Мы были уверены, что живем честным трудом, и решили побыть здесь до конца ярмарки, чтобы побольше заработать, а потом отправиться домой. Жили мы в комнатенке у бабушки Меланьи, посудницы постоялого двора, которая добровольно взяла на себя заботу о нас.
Но неожиданная беда опять наказала нас за беспечность.
Однажды в жаркий летний день Митя, накричавшись на ярмарке, напился холодной воды из колодца и простудил горло.
К вечеру у него поднялась температура. Бабушка Меланья озабоченно принялась хлопотать возле Мити, ставила ему на лоб уксусный компресс. Но температура не понижалась. По совету бабушки я сбегал к знахарке, чтобы та пришла и пошептала над больным. Но и это «лечение» не помогло.
Пришлось пригласить доктора. Он осмотрел, выслушал Митю, выписал рецепты и, сунув их мне в руку, сказал бабушке:
– Внука надо отправить в земскую. Иначе я не ручаюсь!
Мне стало так жаль моего друга, что, отойдя в угол комнаты, я заплакал. Утирая засаленным передником глаза, бабушка успокаивала меня как могла.
– Не печалься, Вася. Бог не допустит, чтобы такое малое дите да умерло! Успокойся, сизый голубок, сиротинушка моя! – тихо причитала она, гладя меня по голове шершавой ладонью.
Провожая Митю в больницу на нанятой мною линейке, я дал слово другу, что буду его навещать часто. И обещание это строго выполнял.
Время шло. Митя выздоравливал очень медленно. А платить надо было за лекарство, за уход в больнице, за койку и питание. Нам с бабушкой стало очень тяжело. Как нарочно, пошли ранние холодные дожди, ярмарочные площади с каждым днем пустели. И я решил отправиться в трактир.
Гам, крики, густой дым махорки заполняли вместительную комнату старого трактира «Саврасых друзей».
– Дяденька! – закричал я во весь дух, обращаясь к человеку, стоявшему за прилавком. – Разрешите петь! Дяденька!
– Ну, чего тебе? – зло тараща глаза, нагибаясь через заставленную бутылками и графинами буфетную стойку, спросил меня буфетчик.
– Петь буду для людей, – смело повторил я ему, – разрешите!
Поняв, наконец, чего я хочу, буфетчик взорвался смехом.
– Го-го-го!.. Ха-ха-ха!.. Петь… Оно петь будет! Хо-хо-хо! Вот это здорово!
И вдруг заорал:
– А ну, брысь, воришка, отсюда! Харлампий! Харлампий! – закричал он свирепо и, видя, что официант его не слышит, вышел из-за стойки, засучивая рукава.
Неожиданно меня выручил бородатый человек в синей чуйке. Схватив обеими руками у пояса, он с силой поднял меня и, дыша в лицо водочным перегаром, возвестил публике:
– Внима-ние, гас-спада! Спектакль начинается! – и с этими словами поставил меня на стол среди бутылок и тарелок с закуской.
Сильно билось сердце в груди. Было страшно. Но мысль о больном друге подбадривала меня. «Ну, – решил я, – будь что будет! Спою».
– Тише! Тише, чертополохи! – громко кричал в толпу пьяных человек, поставивший меня на стол. – Ну, матрос, пой! – приказал он мне.
Целый день, стоя на столе, я пел, надрывая голос. Меня заставляли и танцевать, кидая деньги. Для буфетчика это была находка. Появился гармонист, я перешел на подмостки трактира и под звуки старой гармошки, под аплодисменты пьяной трактирной публики и одобрительные крики продолжал петь и выбивать чечетку.
Через несколько дней, стремясь найти прочный заработок, я нанялся было в бродячую труппу ярмарочных акробатов. Там меня стали учить делать двойное сальто, не сходя с границ очерченного на земле круга. От такого упражнения, которое приходилось делать с небольшими перерывами в течение целого дня, кружилась голова и болело все тело. Когда меня обули и одели, считая уже своим мальчиком-акробатом, я попытался убежать из балагана. Но побег не удался: хозяин меня поймал, жестоко избил и, отняв одежду, выбросил из фургона в грязь, осыпая руганью, но и это испытание я перенес стойко.
Так проходила моя жизнь в одиночку.
Еще одно впечатление сохранилось в памяти от харьковских скитаний.
Бродя по городу в поисках какого-нибудь заработка, я очутился однажды у ворот паровозостроительного завода. Громадные красные корпуса возвышались над железнодорожными путями. Был будний день. Обычно в это время улицы заводского поселка бывают пусты, а высокие железные ворота наглухо закрыты, только в дверях проходной будки маячит фигура сторожа.
Но в этот день почему-то ворота были открыты настежь и заводской двор полон рабочих. На улице возле завода тоже стояли группами люди. Мелькали озабоченные, хмурые лица женщин, под ногами у взрослых шныряли ребятишки.
Я остановился посмотреть, что здесь происходит, может, кого задавили или хоронить понесут?
Но толпа во дворе, видимо, не собиралась никуда идти, только глухо и негромко гудела, как пчелиный улей, да из самой глубины двора изредка доносились какие-то выкрики, словно кто-то говорил громко, стараясь перекричать гул толпы.
– Дядя, а дядя, – обратился я к бородатому сторожу, вышедшему из проходной будки. – А чего они не работают? Сегодня ж не праздник…
– Чего, чего, – хмуро передразнил меня сторож. – Все бы тут чевокали… Бастуют, не видишь? Хозяева мало денег платят, вот они и забастовали.
– А-а… – понимающе кивнул я головой и отошел от сторожа.
Что мало платят хозяева денег, это было понятно. Моему отцу тоже мало платили, когда он работал в порту грузчиком, потому-то мне и пришлось ехать на заработки. А вот слово «бастуют» я слышал первый раз и, что оно означает, не знал. «Наверно, это как раз то, что я видел во дворе завода, – сообразил я, – рабочие все собрались, а работать не идут».