Василий Винников – Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка (страница 4)
– Цыть, шпана! – строго крикнул рыжий, приподнимаясь на кровати. – А ну, по койкам!.
Его тут же послушались и разошлись.
Баклажан же, наведя порядок, достал из кармана кисет с табаком и стал не спеша сворачивать козью ножку, продолжая пытливо поглядывать на нас.
– Так, значить, из Севастополя! – снова спросил он. – Цэ добрэ! Мени нравятся севастопольци! Тилькы я не разумию, – добавил он, пожав плечами, – якый грець прынудыв вас ихать з теплых крайив та в холодни?
Спокойный и чуть снисходительный тон нового знакомого располагал к нему.
Разговорившись, мы узнали его историю.
В сиротском доме
Баклажан был сильным и крепким крестьянским мальчиком с широкими не по возрасту плечами и длинными цепкими руками. Его рыжие волосы всегда были взъерошены, а взгляд серых, настороженно смотрящих глаз казался не по возрасту серьезным. Звали его Гриша Корж. Оставшись шести лет круглым сиротой, с маленькой сестренкой Настей на руках, он нанялся пастухом к богатею деревни. За малейшую провинность хозяева колотили его и удерживали плату. Чтобы не умереть с голоду, им с сестренкой приходилось ходить по дворам и просить «кто что подаст». Голод заставил Гришу воровать. Сначала промышлял там же, в деревне, на огородах, таскал помидоры и менял их на хлеб и молоко. За это и прозвали его Баклажаном. А когда умерла от скарлатины сестренка, в деревне Грише оставаться уже было незачем. Он ушел в город и скоро стал главарем уличных мальчишек Харькова.
Иногда Баклажан попадался на воровских делах. Его крепко били, но, отлежавшись, Гриша снова продолжал, как он выражался, свое «рукомесло».
Обо всем этом Корж рассказывал спокойно, а нас с Митей мороз подирал по коже.
– Что, страшно слушать? – улыбнувшись, спросил Гриша, заметив наше смущение. – Эх, хлопчики-горобчики! – воскликнул он, хлопнув Митю по плечу. – Трудно первый раз идти на это дело… А потом привыкнешь… А что бьют – так это не так страшно! Ну, правда, жить ще сильно хочется! – совсем как взрослый, грустно закончил он.
Корж имел уже пять или шесть задержаний и бесчисленные приводы в полицию. Его помещали в разные сиротские дома и богадельни, но он неизменно оттуда убегал. В своей уличной компании Баклажан был признан атаманом, все его приказания выполнялись беспрекословно.
При сиротском доме, где мы очутились с Митей, существовала школа, если можно так назвать единственный класс с единственным уроком – законом божьим. Самых маленьких обучали еще азбуке.
Преподавал то и другое поп, который всегда был «под мухой» и отвратительно плевал в классе на пол. Голытьба прозвала его «верблюжий поп».
Эти уроки стали посещать и мы, новоприбывшие.
– Помидоров! – обычно гнусавил поп, зевая.
Баклажан быстро вскакивал из-за парты и поправлял учителя:
– Не Помидоров, отец Гавриил, а Баклажан. – И тут же серьезно добавляет: – Вин тут, батюшка!
– Од-дин черт, прости господи, что помидор, что баклажан, – сердито отзывается поп. – Расскажи нам, пар-ршивая заблудшая овца…
– Я тогда ни при чем, батюшка, если овца заблудилась… Я пас на деревне гусей, отец Гавриил! – обиженным тоном говорит Корж, перебивая священника.
Все громко смеются.
– Замолчать, бисовы дети! – ударяя по столу кулаком, гневно кричит «преподаватель». – Фу, сатана баклажанная! Где ты только взялся на мою голову, – устало отдувается он. – Ты расскажи нам, – обращается он к Коржу, – как Христос накормил людей, почти сотню, двумя хлебами… и как после этого ходил по воде…
Задав такой путаный вопрос, «преподаватель» обычно погружался в дрему, пока ученик не «вымучит» ответа.
Гриша поднимает голову к потолку, некоторое время молчит. Затем, подмигнув классу, тихо начинает, глядя на дремлющего попа:
– Хлеб, конечно, продукт вкусный… В особенности если бы к нему колбасу, дал Христос…
В классе кто-то прыскает, но Гриша невозмутимо продолжает:
– А без колбасы его надо много съесть, чтоб набить брюхо… А что до сотни людей, которых он накормил двумя буханками, то цэ брехня, батюшка! Ей-ей, брехня! – искренне говорит Гриша. – Да и вы, отец Гавриил, не верьте этому! – убедительно и громко восклицает Баклажан, снова подмигивая нам.
«Преподаватель» вздрагивает и, подняв патлатую голову, останавливает мутные глаза на Грише.
А Баклажан, сделав минутную паузу, продолжает:
– А что Христос как будто ходил по воде, то, возможно, это и так, но тилькы, я думаю, по мелководью, – вздохнув, заканчивает он, выжидательно глядя на отца Гавриила.
Тут «преподаватель», наконец, начинает понимать, что говорит Гриша, и снова разражается бранью.
Обычно за дерзкие и богохульные ответы отец Гавриил выводил Баклажану в журнале кол и оставлял без обеда.
Кроме посещения школы, мы были обязаны дежурить по спальне, мыть полы, таскать из колодца воду большими и очень тяжелыми деревянными ведрами, пилить и колоть дрова для кухни и для печей во всем доме, поить лошадей на конюшне.
Это была надоедливая и тяжелая работа.
Кормили нас плохо, сытыми почти никогда и не были. Со двора не выпускали. На воротах висел большой замок, а возле калитки прохаживался сторож с ружьем и, если мы подходили к нему, сердито кричал и прогонял нас.
Мы с Митей приуныли. Вот так попали? В Севастополе хоть и голодней, да все-таки на свободе.
Что-то думают теперь о нас матери? Где ищут? И ругают же, наверное! А может, решили, что мы в море утонули, и плачут.
Письмо домой, конечно, так и не было отправлено. Чем мы могли утешить родных? Что попали в сиротский дом и сидим под замком?
– Чего носы повесили? – с улыбкой спросил нас однажды Гриша Корж. – Не нравится богадельня? Ну ничего, потерпите. Вот на дворе немного обогреет да я чуток отдохну, тогда только нас и видали здесь! Пойдете в мою компанию? – спросил он.
– Пойдем, – ответили мы.
«Нам бы только отсюда убежать, – решили мы с Митей. – А там сядем на поезд и вернемся в Севастополь».
Как только установилась теплая погода, мы, несколько мальчишек во главе с Гришей Коржем, убежали из ненавистного сиротского дома.
Наши «университеты»
– Держитесь меня, – сказал нам Баклажан. – Со мной не пропадете.
Гриша хорошо знал окрестности Харькова.
Он привел нас за город, к речке Торец, где среди густых разросшихся верб возвышалась железнодорожная водокачка. Здесь, на самом берегу, в старом укромном шалаше мы нашли себе временное пристанище.
Накопим немного денег, чтобы не стыдно было с пустыми руками возвращаться домой, а тогда и поедем. Так надумали мы с Митей.
Ночуя у речки, днем мы делали вылазки в город на базар. Таскали у торговок хлеб, пирожки и картошку, которую у шалаша пекли на углях.
Это было легкое и вольготное житье, которое нам сначала даже понравилось. Стояли ясные летние дни. Славно было купаться по утрам в теплой воде тихой, текущей в зеленых берегах реки, а вечерами, сидя у костра, слушать интересные рассказы Баклажана о его похождениях.
О нашем лагере на берегу знал только машинист железнодорожной водокачки. «Дед Лука – деревянная нога» – так прозвали его ребятишки за деревянный костыль вместо ноги. Это был крепкий, плотный старик с большой курчавой бородой, молчаливый и с виду строгий.
Мы с Митей сначала побаивались деда и старались спрятаться при его приближении. Но Баклажан нас успокоил.
– Чего вы трусите? Дед Лука добрый. Он меня давно знает и никогда не прогоняет отсюда. Только все уговаривает: «Ой, Баклажан, бросил бы ты свои нехорошие дела. Плохо кончишь». А я ему: «Погодите, дядя Лука, вырасту, тогда брошу. Работать пойду». Вот увидите, он нам гостинец принесет, – со смехом закончил Баклажан.
И правда, однажды вечером, когда мы сидели всей компанией у костра и ждали, пока закипит чайник, со стороны водокачки послышалось постукивание дедовой деревяшки. Подойдя к нам, он поздоровался и присел у огня, хмуро поглядывая из-под мохнатых бровей. Потом вытащил из карманов связку сдобных бубликов и кулечек с леденцами и положил перед нами.
Сначала все молча пили чай с вкусным угощением. Потом Баклажан попросил:
– Дядя Лука, расскажите про войну.
– Про войну-то? – задумчиво переспросил дед, глядя на огонь. – Ну что ж, можно и про войну. А ну, слухайте.
Поудобнее уложив свою деревянную ногу, он стал рассказывать про турецкую войну, про высокие горы Карпаты, где померзло в снегах и погибло от турецких пуль много русских солдат. Там и дед Лука потерял свою ногу.
О турецкой войне я не раз слышал от отца, который в ней тоже участвовал. Рассказ деда Луки напомнил мне дом, и вдруг очень захотелось в Севастополь.
– Нет, – сказал я на следующий день Мите, – не хочу больше ходить с Баклажаном воровать у торговок. Не для этого мы сюда приехали. Лучше пойдем поищем какой-нибудь работы. Заработаем поскорее денег и поедем домой.
Митя согласился со мной.
От Коржа советовал нам уйти и дядя Лука, с которым мы скоро так подружились, что даже стали заходить к нему в гости в хибарку при водокачке.
…Шел июль. Приближалась жатвенная пора. В это летнее время особенно многолюдны были харьковские базары и ярмарки. Люди торопились купить все нужное до начала полевых работ и продать по сходной цене.
И мы с Митей решили отправиться на базар искать работу. Ярмарочная площадь битком набита возами с крестьянским добром, построенными наспех палатками-ларями, в которых выставлены напоказ всевозможные товары и разная снедь. Среди общего базарного гомона то там, то здесь раздаются звонкие голоса ларечников и лавочников, зазывающих покупателей, гремят органы каруселей, надрываются до хрипоты хозяева кочующих цирковых и иных зрелищных балаганов, приглашая посмотреть «чудо-юдо» с двумя головами, или женщину-рыбу, или шпагоглотателя. В толпе мелькают яркие костюмы цыган и цыганок.