Василий Винников – Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка (страница 2)

От непривычки и робости перед строгим отцом у меня темнело в глазах и буквы расплывались в какие-то розовые пятна. Однако через несколько дней я вполне освоился и стал прилежно учиться. Грамота давалась мне легко, и скоро я уже довольно бойко читал псалтырь. Если во время урока случайно забегал ко мне Митя, я нарочно начинал читать погромче, чтобы похвастаться перед другом своим уменьем. Митю некому было учить грамоте, но я пообещал, когда хорошо выучусь, непременно научить и его.

Иногда во время занятий я был рассеян и читал плохо. В этих случаях отец, очень нетерпеливый и вспыльчивый, больно наказывал меня ремнем, ставил в угол на колени или оставлял «без берега», то есть не выпускал на улицу.

Вскоре отец научил меня чисто и аккуратно писать и познакомил с четырьмя действиями арифметики, а большего он и сам не знал.

Двадцать пять лет прослужил мой отец на военной службе. Там, в солдатах, ему и удалось постичь грамоту, чем он очень гордился.

Выше среднего роста, с широкими плечами, с лицом, густо заросшим волосами, и большой полуседой бородой, отец выглядел значительно старше своих лет. Он был очень сильным человеком.

– А ну-ка, Алексеич, подмогни баркас спихнуть в воду, – бывало, обращались к нему рыбаки.

Отец, отстраняя мешавших, брался руками за корму, покрепче упирался босыми ногами в прибрежную гальку и, рывком сдвинув с места баркас, тащил его к воде.

За силу и смелый, независимый характер отец пользовался большим уважением среди рыбаков и севастопольских портовых грузчиков, с которыми ему приходилось грузить и разгружать пароходы.

– Ты что ж это, архангел, бедного человека забижаешь? – в гневе кричал он, наскакивая на полицейского, если видел, как тот вымогал на водку последний гривенник у рабочего. – Кто тебе дал право, варнак, у бедняка кровную копейку забирать, а детей по миру пускать? – наступал он на него.

За ссоры с полицейскими отца часто забирали в околоточный участок – отделение полиции.

Семья наша жила очень бедно. В зимние месяцы, когда нельзя было выходить в море на ловлю рыбы, отец перебивался случайными заработками в порту. Но зимой и здесь работы было мало, и, хотя мать была очень бережливая, мы никогда не могли выбиться из нищеты.

Моя мать была мужественной и сильной по характеру женщиной.

Ее тихие, спокойные слова, обращенные к нам, баловникам детям, всегда вызывали уважение к ней и беспрекословное повиновение. Никогда она не кричала и даже не повышала голоса. А ведь нас было в семье девять душ.

– Вот, дети, – говорил, бывало, за скудным обедом отец, обращаясь к нам, – любите свою мать. Она кормилица наша.

Чтобы как-нибудь выбиться из нужды, которая все неумолимее надвигалась на нашу семью, мать ходила на поденщину – работала летом в саду у богачей или брала в стирку белье матросов.

Однажды отец сильно простудился в море и надолго слег в постель.

Мы стали по-настоящему голодать.

Старших моих сестренок, которые начали было ходить в школу, пришлось взять оттуда и пристроить на работу в буфет, в посудную. За тарелку супа и кусок хлеба они надрывались на непосильной для их возраста работе.

– Мамуня, а сегодня хозяин ни за что ни про что ка-ак ударит меня, – жаловалась Даша маме. – Я даже под стул в кухне упала… – и она показывала большой синяк на плече.

– Потерпите, душеньки мои, ненаглядные доченьки, вот батя поднимется, и снова заживем, как люди, – уговаривала сестриц мать, незаметно смахивая слезы.

Но отец все болел. У матери таяли последние сбережения.

Тогда, гонимая тяжкой нуждой, она стала ходить по домам рыбацкой слободки и просить у кого рыбы, у кого хлеба или картошки.

Первый заработок

Не одни мы в это время голодали. Это был 1901 год – год страшного неурожая.

Второе лето подряд жестокая засуха сжигала посевы на полях и несла неисчислимые бедствия людям. Тысячи истощенных людей из городов и деревень устремились на юг в поисках хлеба и работы. Худые, оборванные, они толпами ходили по улицам, прося милостыню.

Но и нам, севастопольским беднякам, было не легче. Из-за множества приехавших с севера людей работу было найти трудно, а цены на продукты и хлеб с каждым днем поднимались.

Семья моего друга Мити Соколова после гибели в море отца-кормильца тоже терпела лютую нужду.

И вот мы с Митей решили помогать своим семьям.

Рано утром, взяв из дому корзинку, я заходил за Митей, и мы отправлялись на берег Килен-бухты к устричному заводу. Это была небольшая деревянная постройка, стоявшая на деревянных сваях над водой. В этом месте у берега среди крупных подводных камней водилось множество устриц.

Была уже осень, наступили прохладные дни с резкими ветрами. Мы с Митей поеживались в своей легкой одежонке.

– Хо-лодно, Вася, – жалобно говорил мой друг, неохотно шагая за мной по каменной кромке берега.

– Тсс, не шуми, Митяй! Дед Никандр услышит, – тихо уговаривал я его.

Мы раздевались до пояса и отправлялись искать среди камней жирных устриц. Пробродив в холодной воде с самого утра до вечера, возвращались домой продрогшие и простуженные.

Сторож дед Никандр часто гонял нас с территории завода.

– А ну, кыш, пострелята! – хрипло кричал он, стоя на дощатом помосте с берданкой в руках. – Кому сказано? – повторял сторож, видя, что мы не обращаем внимания. – Вот, ей-ей, стрельну по вас! Ишь, нашлись бруконьеры!

Спрятавшись за камни и подождав, пока дед уйдет, мы снова принимались за дело. Выловленных устриц продавали на базаре и деньги приносили домой. Они оказались в те дни ощутимым подспорьем для нашей семьи. У нас на столе снова появились свой хлеб, сладкий лук и другие приправы к постному борщу, который мать умела вкусно готовить.

Обычно, беря от меня деньги и грустно улыбаясь, мать говорила:

– Сынок мой, кормилец ты наш… Не ходил бы ты больше за этими устрицами… Уж и так хрипишь, чего доброго, заболеешь, что я тогда делать-то буду?..

– Не бойся, мама! Мы привыкли к холоду, – успокаивал я ее.

Но наступившая зима лишила нас с Митей этого заработка. К счастью, в это время отец уже поднялся после болезни и начал выходить на работу. Стало немного легче. Мать сразу взяла сестренок из посудной и снова определила их в школу.

В эту зиму стал ходить в школу и я. Видя мое прилежание, отец говорил, что, когда я закончу двухклассную школу, он постарается устроить меня учеником к конторщику, на «чистую» и спокойную работу.

Но я не хотел быть писарем. У нас с Митей Соколовым были свои мечты и планы.

Митя, глядя на меня, со слезами упросил мать, чтобы она и его определила в школу. Ему сшили такую же холщовую сумку, как и у меня, и мы стали бегать в класс вместе.

Школа была недалеко, здесь же, на Корабельной стороне. Но, возвращаясь домой, мы с Митей и другими ребятишками всегда делали большой крюк, чтобы постоять у ворот флотских казарм и поглазеть на марширующих во дворе матросов.

Для нас, севастопольских мальчиков, эти здания казались не менее привлекательными, чем стоявшие в бухте корабли. Здесь жили и проходили строевую учебу молодые матросы. А мы с Митей мечтали стать матросами.

Да разве только мы одни? Разве нашелся бы хоть один мальчишка в Севастополе, который не мечтал бы стать моряком и плавать на кораблях?

На нашей Корабелке, как мы называли Корабельную сторону, кроме рыбаков, жили семьи матросов, боцманов, унтер-офицеров.

У моего и у Митиного отца было много знакомых из экипажей и с кораблей: в дни увольнений они часто приходили к нам в гости.

А прямо напротив слободки, в глубокой и широкой Северной бухте, всегда стояли у своих бочек военные корабли и перезванивались склянками. С кораблей, особенно по утрам, отчетливо доносились звуки унтер-офицерских дудок и отрывистые слова команды.

Зная, что по будням матросам не разрешается выходить со двора экипажа, мы подолгу торчали у ворот.

– А ну, Сенька! – подзовет, бывало, какой-нибудь матрос. – Сбегай-ка в лавочку, купи папирос!

И мы бегали: нам было приятно чем-нибудь услужить матросу.

Да, с самых юных лет мы с Митей Соколовым решили твердо, что обязательно станем моряками!

В деревню

Наступила весна – самое голодное, трудное время для бедняков. А тут еще мать тяжело заболела и слегла в постель. Мы с сестренками перестали ходить в школу: нечем было заплатить за ученье.

Отец совсем растерялся и с горя стал выпивать. Он все меньше и меньше приносил домой денег.

Я не мог смотреть на мать. Худая, бледная, она лежала на кровати, повернувшись лицом к стене. Сестренки тоже целыми днями сидели дома, потому что не в чем было выйти на улицу, и хныкали.

Случались дни, когда в доме у нас не было ни крошки.

Я убегал на улицу, стараясь меньше бывать дома. Митя тоже перестал ходить в школу: в его семье, как и у нас, еле перебивались с хлеба на воду.

– Ну, что ж будем делать, Вася? – спросил как-то мой друг, пытливо глядя на меня голубыми глазами.

– Давай, Митя, думать.

Забравшись в наш сарай, где был свален всякий хлам и хранились рыбацкие принадлежности, мы уселись в углу на пустые ящики.

– Вот хорошо бы, – сказал Митя, – если бы у нас на Корабелке была карусель, как на Историческом! Мы бы ее крутили, а копейки относили домой. Вот бы покатались всласть!

Это была наша заветная мечта, но она оставалась несбыточной.

– Давай лучше о деле думать, – сердито прервал я Митины мечтания.