Василий Тюхин – Булгаков. Разговоры со Сталиным. Пьеса для чтения (страница 2)

Я не понимаю, в конце концов, разве я держу тебя? Кто, собственно, мешает тебе вступить в эту живую жизнь? Вступи сама в партию. Ходи с портфелем. Поезжай на Беломорско-Балтийский канал. И прочее. Булгаков.

Наглец! Из-за тебя я обнищала. Идиотский роман, ненависть к окружающим, ни гроша денег, растеряны знакомства… над всем издевается… Куда я пойду? Ты должен был пойти! Любовь Евгеньевна.

Если бы у меня был револьвер, ей-Богу, я б тебя застрелил. Булгаков.

А я жалею, что ты не арестован. Если бы тебя послали на Север и не кормили бы, ты быстро переродился бы. Любовь Евгеньевна.

Есть еще один хороший способ – кормить селедками и не давать пить. А ты пойди, донеси. Дура! Булгаков.

Нищий духом! Наглец! Любовь Евгеньевна.

Нет, не могу больше () Булгаков. Уходит в соседнюю комнату.

(). Нет, ты выслушаешь меня. Любовь Евгеньевна идя за ним

Затемнение, из соседней комнаты доносятся их возбужденные голоса, постепенно стихают.

Освещается другая часть сцены – кабинет генерального секретаря. Сталин стоя читает какие-то бумаги, из радиоприемника доносится бодрый голос оратора, одобрительный шум большой толпы. Сталин недовольно морщится, подходит в приемнику, выключает, свет медленно гаснет.

Снова освещается левая часть сцены.

Любовь Евгеньевна выходит в шляпе, пальто. Лицо ее в слезах.

(). Любаша, подожди, не падай духом. Булгаков идя за ней

Так жить больше нельзя. Любовь Евгеньевна.

Еще немного терпения. Быть может, несколько недель. Булгаков.

Нет, нет. Оставь, оставь. () Любовь Евгеньевна. Берет сумку и уходит.

А самое ужасное, что она во многом права. В подвале жить, действительно, совершенно невозможно. Ну, дальше будь что будет. Во всяком случае, сейчас я один, и могу работать. () Синедрион… Булгаков. Пишет.

Небрежный стук в дверь. Входит Застройщик, деловито роясь на ходу в портфеле.

Я, конечно, прошу прощения, но у меня вопрос срочный и довольно деликатный, денежный. Позвольте, я присяду. () Застройщик. Садится, не дожидаясь приглашения.

Ну как вам объяснить, что меня нельзя тревожить во время работы? Вы ведь видите, что я пишу? Булгаков.

Я, конечно, вижу, но мне, извиняюсь, неизвестно, что это такое вы пишете. Может, вы такое опять пишете, что, как в прошлый раз, придут и будут тут всю ночь напролет разбираться с этой вашей писаниной. Мало вам, что в тот раз эту вашу собачью повесть забрали и тетрадки всякие. Я, извиняюсь, тоже должен буду сидеть тут до утра и всякие официальные бумаги в ГПУ подписывать. Вот что такое эта ваша писанина. Я, извиняюсь, ежели вам деньги не платят за это, значит, эта писанина ненужная, а если она ненужная, то она скорее всего вредная и антисоветская, и я к этому отношения иметь не хочу. А вы мою деликатность игнорируете и говорите: денег нет! Застройщик.

Ну, подождите немного, я скоро в театре получить должен. Булгаков.

Тут дело даже не в деньгах, а как бы не похуже. Вот супруга ваша, я извиняюсь, женщина замечательная в своем роде, а и то опасения высказывает. Застройщик.

Когда вы говорите, такое впечатление, что вы бредите Булгаков.

Наш дом это вообще что-то удивительное. Некоторые на подоконниках сидят и такое про советскую власть рассказывают, что совершенно рассказывать запрещено. А вы тут подозрительный роман пишете. Застройщик.

Вот мучение, честное слово! Булгаков.

Я умоляю вас, представьте этот ваш роман, пока не поздно, в виде добровольной явки, так сказать, а то говорят, вы там такое против Советской власти пишете, что… и вы погибнете, и я с вами за компанию. Застройщик.

Какая же сволочь эту ерунду говорит? Булгаков.

Это, я извиняюсь, жена моя говорит… Застройщик.

Виноват! Почему эти ведьмы болтают чепуху? Хотя я знаю, что дамы тут ни при чем, это вы виноваты. Вы, старый зуда, слоняетесь по всему дому, подглядываете, ябедничаете и, главное, врете! Булгаков.

После этих кровных оскорблений я покидаю квартиру и направляюсь в милицию. Я – застройщик, человек ответственный, и обязан наблюдать. Тем более, что в свое время уже официально был предупрежден органами под расписку. Застройщик.

Стойте, черт вас возьми! То есть, ради Бога, повремените! Извините меня, я погорячился. Роман я написал вовсе даже не антисоветский, а исторический. О Понтии Пилате. Булгаков.

Это, я извиняюсь, о каком таком Пилате? Это который «распятый же за ны при Понтийстем Пилате», что ли? Да вы шутить изволите? Да разве могут быть такие романы на тринадцатом году Советской власти? Это уже не уклоном пахнет, а кое-чем похуже… Я – лицо, занимающее ответственный пост, застройщик, я в моем доме просто обязан… Застройщик.

Да успокойтесь вы, Бога ради. Это роман исторический, и совершенно ничего антисоветского в нем в помине нет, да и быть не может. Ну вот, извольте, я вам почитаю… () Тьма нависла над ненавистным прокуратору городом… Булгаков. Свет приглушается…

Нет, нет! Это я, извиняюсь, мне неинтересно! Слушать даже не буду! Я в исторических романах не разбираюсь и знать ничего не хочу! Застройщик.

(). Ну хорошо, я вижу, вы лицо ответственное, вам можно доверять. Я вам расскажу. Вы знаете о том, что я лично знаком с товарищем Сталиным? И что товарищу Сталину нравится моя пьеса? Булгаков таинственно озирается

(). То есть, вы шутить изволите? Застройщик испуганно вскакивает

Какие могут быть шутки с такими вещами, увольте! Я же не сумасшедший вовсе. Так вот, я написал письмо лично товарищу Сталину, и это уже ему самому решать, что и как. Вот посмотрите, что тут написано, видите? Кому адресовано, видите? Не вашего это уровня дело. Так что, если хотите, попробуйте сунуться, но я лично не рекомендую. Можете очень неудачно попасть. Всякие бывают случаи с теми, кто не понимает, куда суется. Булгаков.

Да я, собственно, что? Я ведь и ничего, если нужно подождать, так и скажите, я все прекрасно понимаю, дело такое. Я, извиняюсь, того…, я пойду, у меня тут дело срочное, так что не смею больше мешать, всего наилучшего. Супруге наилучшие пожелания передавайте! Дама наизамечательнейшая в своем роде. () Застройщик. Поспешно уходит.

И что же теперь делать? Часы я уже проел, остается еще цепочка. Паспорт не дают. Пьесу запретили. Что же мне делать прикажете, а, товарищ генсекр? Вы смерти моей хотите? Вы хотите, чтобы я сапоги вам лизал? Я собирался пьесу о вас написать, интереснейший материал, но нельзя же работать в таких условиях. Ненавижу тиранию! И что же, спрашивается, прикажете делать с романом? А? Оставить его невозможно, а если уничтожить, то кто же потом поверит, что он вообще был? Скажут ведь – вот, цену себе Булгаков набивает. Разве что пополам порвать, и половину оставить. Вот так… () Булгаков. Рвет рукопись, кидает в печь. Всполохи огня. Грохочет кочергой в печке, потом закрывает ее.

Подходит к границе своей части сцены

Когда что-то происходит, первым на это реагирует телефон. Он мгновенно умирает. Звонков больше нет. То есть, если снять трубку и прислушаться, то он вроде бы работает, но это видимость. На самом деле он мертв. И даже этот ее глумливый жокей не звонит, ни трезвый ни навеселе. Как можно позвонить по мертвому телефону?.. И да, вот еще что: домработница. Вот в чем вопрос. Домработницы – самый сведущий в мире народ, они получают новости быстрее чем по телефону. Подозреваю, что у них есть свои особые способы передачи сведений, недоступные простым смертным. Поэтому если вдруг по срочным делам бесследно и надолго исчезла домработница, это очень скверный признак. Не говоря уже о каких-то бытовых вопросах. Ничего не остается, кроме как отправить заявление. () … прошу… вместе с женой… да, она по-прежнему моя жена, и позволить ей выехать – это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Если не считать прописки, конечно. Булгаков. Перечитывает.

Из темноты со стороны Сталина появляется Секретарь, берет у него из рук письмо и уходит в темноту

Если оно будет отклонено, игру можно считать оконченной, колоду складывать, свечи тушить. Всем легче станет. Вот только как это лучше сделать? Как известно, есть один приличный вид смерти – от огнестрельного оружия, но такового у меня, к сожалению, в данный момент не имеется. Ну, посмотрим… Булгаков.

. Раскидывает по полу бумаги, рвет на части, кидает в печь. Свет гаснет, какое-то время эта часть сцены освещается огнем печки, в которой горят рукописи, потом гаснет и этот огонь

Освещается часть сцены, в которой находится кабинет Сталина. В кабинете Сталин и Секретарь.

Вот, еще письмо драматурга Булгакова. Секретарь.

Что за письмо? Очень интересно, давай-ка его сюда. Что он тут пишет?… ()И что, действительно у него все так плохо? Прямо совсем ни денег, ни работы? Сталин. Читает.

Вот справка, товарищ Сталин. Осведомитель прямо пишет: часы, мол, уже проел, цепочку доедает, а что дальше – непонятно. Секретарь.

У него хорошая пьеса «Дни Турбиных» – почему она не идет? Сталин.

Да ведь она запрещена, товарищ Сталин. Секретарь.

Запрещена? Вздор! Никто ее официально не запрещал. Хорошая пьеса, ее нужно ставить. Скажи им, пусть ставят. Сталин.

Слушаюсь! А что с письмом? Отправлено в три адреса: вам, Кону в Главискусство и в ОГПУ. Секретарь.

Прямо-таки в ОГПУ? () Как интересно, куда у нас писатели письма рассылают. Ну, ладно, мне, это я понимаю, все мне письма пишут… ну хорошо, в Главискусство, по принадлежности. А вот в ОГПУ зачем? Причем тут, собственно, ОГПУ, а? Какое отношение ОГПУ имеет к драматургии? () И что же Генрих? Сталин. Читает письмо, говорит вполголоса как бы в задумчивости. Поворачивается к Секретарю.