Василий Тюхин – Булгаков. Разговоры со Сталиным. Пьеса для чтения (страница 3)

Товарищ Ягода письмо прочитал. Планирует пригласить Булгакова к себе для беседы. Оставил резолюцию: «Надо дать возможность работать, где он хочет» Секретарь.

Ну вот, правильно думает… Понимает ценность талантливых драматургических кадров. Не зря, оказывается, Булгаков письмо в ОГПУ отправлял. Знал, куда нужно писать. А мне вот и в голову бы не пришло в ОГПУ писать, если бы я драматургом был, вот ведь… А что Кон? Сталин.

Товарищ Кон наложил резолюцию: «Ввиду недопустимого тона оставить письмо без рассмотрения». Секретарь.

Вот как? Прямо так, без рассмотрения? Ах, хорош! И думать даже не стал. Сам решил, ни с кем даже не захотел посоветоваться? Растут люди, понимаешь, ответственность на себя берут… Большую ответственность… Нет, подумать только, и это пишет ответственный работник, поставленный партией на важный государственный пост! Можно сказать, главный человек в стране по искусству! Значит, ОГПУ есть дело до искусства, товарищу Сталину тоже есть дело до искусства, мы можем оставить все дела и думать о том, какие проблемы возникли у драматурга Булгакова, и как эти проблемы нужно решать, а вот Главискусству до искусства нет положительно никакого дела! Товарища Кона, видите ли, не устраивает тон! Ведь это безобразие, а? Как ты полагаешь? Сталин.

Так точно, товарищ Сталин, форменное безобразие! Секретарь.

Надо в конце концов разобраться с этим Коном! Да за такие безобразия просто вешать нужно! За яйца! Да, да, именно за яйца! Пиши: «Всем членам Политбюро. Срочно. Кона за все его нынешние и будущие прегрешения следует подвесить за яйца». Ну, что ты остановился, какой-то ты, братец, сонный! Сталин.

Виноват, товарищ Сталин, замешкался! () Секретарь. Пишет.

Вот и не мешкай! Пиши: «… подвесить за яйца. Если они выдержат, тогда следует признать его невиновным, все равно что оправданным по суду. Если они оторвутся, его следует утопить в реке.» Написал? Дай-ка я посмотрю! () Постой! Что это ты тут написал такое? «подвесить за яйца»! Глазам своим не верю! Ты головой своей думаешь хоть иногда? На служебном бланке Политбюро с грифом «Совершенно секретно»! Сталин. Берет листок, ходит с ним, вчитывается, хмуря брови.

Виноват, товарищ Сталин! () Секретарь. Встает.

Сядь! () А если я продиктую о том, что ворошиловского жеребца нужно кооптировать в члены ЦК, ты тоже напишешь? А? Я тебя спрашиваю! Сталин. Секретарь садится.

Виноват, товарищ Сталин! () Секретарь. Встает.

Сядь! () И что, напишешь такую бумагу, а потом опросом проведешь? Завтрашним днем? Или все-таки на заседание Политбюро вынесешь? А голова-то тебе не нужна, что ли? Так можно и вовсе без нее остаться, это запросто. Сталин. Секретарь садится.

Э…() Секретарь. Встает.

(). Сиди уже! Подумать только, что ты тут написал такое… ведь полную ерунду написал, ахинею… и непонятно при этом даже, как именно его подвесить нужно. Можно подумать, что это общеизвестная юридическая процедура вроде высылки «минус шесть». Ведь любой нормальный человек прочитает эту бумагу, и у него сразу возникнет множество вопросов: как подвесить, каким образом подвесить, сколько времени ему висеть. Непонятно это все! Тебе, к примеру, понятно? Сталин останавливает его жестом

Никак нет, товарищ Сталин! Секретарь.

Вот, даже тебе самому непонятно, а ты собираешься непроработанный вопрос на Политбюро выносить. Нельзя так легкомысленно подходить к серьезным вопросам! Тут, я полагаю, нарисовать нужно, чтобы все было ясно. () Вот так! И так! А веревку сзади, перекинуть через блок, а он чтобы на кончиках пальцев стоял. () Да, вот именно так! Правда, смешно получилось? Сталин. Берет со стола карандаш, рисует. С удовлетворением разглядывает и размашисто подписывает.

Так точ… Секретарь.

(). Э, заладил… () Пойду Молотову покажу… А Булгакову я сам позвоню, у Кона мнение спрашивать не буду. () Сталин перебивает С раздражением отмахивается от него рукой. Выходит.

Свет на половине Сталина гаснет, на половине Булгакова загорается.

На стене висит телефон. Раздается телефонный звонок

(). Нет, она ушла. …. К сожалению, не смогу удовлетворить ваше любопытство. Совершенно невозможно предсказать, когда она вернется. Но полагаю, что когда-нибудь вернется. Она все-таки здесь прописана. Если вы соблаговолите оставить для нее сообщение, я непременно передам. … да да да, я понял, вы – жокей, если я не ошибаюсь? Это вот – лошади, ипподром, припоминаю, конечно. Картуз такой еще у вас жокейский, с треснутым козырьком? Что? Уже другой, вполне целый? Очень рад за вас! Всенепременно передам. И вам всего наилучшего! () Булгаков осторожно снимает трубку, внимательно слушает Швыряет трубку на рычажок.

Снова звонок. Булгаков сердито берет трубку. Откуда-то сбоку неожиданно появляется Любовь Евгеньевна. На другой половине сцены за происходящим следит Сталин.

Дело было так: я при этом присутствовала, позвала его к телефону. Я как раз дома была () на кухне. Да, на кухне. Вот он тут сидел… лежал после обеда () Спал. Я его разбудила. Вот так… Вот, к телефону… () И я всё-всё слышала. Телефон висел в коридоре, и я сняла трубку и я ответила на звонок. Да. Але! Попросили его, я позвала: Миша! () Но я весь разговор слышала! От начала до конца! Пока кроме меня никто не слышал. Как слышала? Ну, у нас такая отводная трубка была от аппарата () Да, вот так. Мы все время им пользовались. Да. Обычное дело. А он замахал так руками заполошно, Любаша, Любаша, – ну, чтобы я тоже послушала () Ну вот, он и говорит, возмущенно так: Любовь Евгеньевна. Оглядывается, хватает фартук, надевает. Забирает у Булгакова трубку, отодвигает его от телефона, он в недоумении разводит руками. Подтаскивает его обратно к телефону. Кричит как будто вдаль, в другую комнату, и при этом отдает трубку стоящему рядом Булгакову. Берет со стола какие-то заколки, веревочки, коробочки, мгновенно чудесным образом превращает их в телефонный наушник, соединенный с телефонным аппаратом, прикладывает его к уху. Машет руками, Булгаков вздрагивает, в изумлении смотрит на нее, она, не обращая на него внимания, продолжает увлеченно рассказывать.

Какого ЦК? Что за дурацкие шутки? Булгаков.

А ему по телефону: Михаил Афанасьевич Булгаков? Любовь Евгеньевна.

Да, да Булгаков.

Сейчас, мол, с вами товарищ Сталин будет говорить. Ну, Миша сначала не понял ничего, переспрашивает. Любовь Евгеньевна.

Что? Сталин? Сталин? Булгаков.

(). Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, Михаил Афанасьевич. () Или, может быть, так: здравствуйте, товарищ Булгаков. Не помню уже точно. Любовь Евгеньевна с грузинским акцентом Без акцента

Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Булгаков.

(). Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… Я извиняюсь, товарищ Булгаков, что не мог быстро ответить на ваше письмо, но я очень занят. Ваше письмо меня очень заинтересовало. А может быть, правда – вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели? () Прямо так и сказал: что, говорит, мы вам надоели? ) Может, действительно, вам уехать за границу? () За границу! А Миша так растерянно… помолчал немного, и говорит: Любовь Евгеньевна с грузинским акцентом Без акцента. (С акцентом. Без акцента.

Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может. Булгаков.

().Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре? Любовь Евгеньевна с акцентом

Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали. Булгаков.

(). А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами. Любовь Евгеньевна с акцентом

Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с Вами поговорить. Булгаков.

(). Да, нужно найти время и встретиться, обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего. () Вот так все и было. Только я слышала, больше никто. Ой, просто помереть можно, никто не поверит! Подумают, я вру. А почему обязательно вру? Любовь Евгеньевна с акцентом Без акцента.

Любовь Евгеньевна сует в руку Булгакову телефонную трубку, снимет фартук, хватает шляпку и быстро убегает.

А помнишь, я тебе позвонил? () А ты не поверил, перезванивал потом на коммутатор, проверял, откуда звонок. А? Не поверил? Сталин. Показывает на телефонную трубку в руках у Булгакова.

(). Дык, Иосиф Виссарионович, мало ли… Олеша вон любит шутки шутить, да мало ли еще кто, от них только и жди. И потом, по теории, сторонником которой я являлся, событие такое произойти не могло совершенно. Булгаков смущенно

И что это за теория такая? Сталин.

Имеются в Москве две теории. По первой, у нее многочисленные сторонники, я нахожусь под непрерывным и внимательнейшим наблюдением, при коем учитывается всякая моя строчка, мысль, фраза, шаг. Теория лестная, но, увы, имеющая крупнейший недостаток. Так, на мой вопрос: «А зачем же, ежели все это так важно и интересно, мне писать не дают?», от обывателей московских вышла вот такая резолюция: «Вот тут-то самое и есть. Пишете Вы Бог знает что и поэтому должны перегореть в горниле лишений и неприятностей, а когда окончательно перегорите, тут-то и выйдет из под Вашего пера хвала». Но это совершенно переворачивает формулу «Бытие определяет сознание», ибо никак даже физически нельзя себе представить, чтобы человек, бытие которого составлялось из лишений и неприятностей, вдруг грянул хвалу. Поэтому я был против этой теории. Булгаков.