Василий Тюхин – Булгаков. Разговоры со Сталиным. Пьеса для чтения (страница 1)

Булгаков. Разговоры со Сталиным

Пьеса для чтения

Василий Тюхин

© Василий Тюхин, 2024

ISBN 978-5-0064-9725-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Действующие лица

Булгаков

(настоящий и воображаемый, совершенно друг от друга неотличимые) Сталин

– предпоследняя жена Булгакова Любовь Евгеньевна

– последняя жена Булгакова Елена Сергеевна

секретарь Сталина Секретарь –

домработница Девица-Глобус –

– водопроводчик, бывший регент Агеич

Застройщик

Черная тень

Озабоченная женщина

Темный человек

Почтальон

Сотрудник

Пролог

На закрытом занавесе красные революционные транспаранты. Из-за кулисы выходит Сталин в длинной распахнутой шинели, шапке-ушанке с ушами, завязанными сзади на затылке, он небрит, небритость производит впечатление небольшой бородки. За ним идет Сотрудник в буденовке и кожаной тужурке, листает на ходу папку с документами.

(). Лучшего помещения во всем Владикавказе мы не найдем. Сколько человек этот зал вмещает? Делегаты поместятся? Сталин идет быстрым шагом по сцене, останавливается, пристально смотрит в зал

Поместятся, товарищ Сталин, самым прекрасным образом. Лучше нашего театра в городе ничего не найдете, даже и не ищите. Сотрудник.

Хорошо. Пойдемте, посмотрим помещение для секретариата. () А это что? Сталин. Поворачивается, собирается уходить со сцены, потом останавливается, возвращается к рампе, смотрит на потолок.

 Где? Сотрудник.

Да вот на потолке. () У вас тут стрельба была, что ли? Сталин. Показывает рукой.

(). Ах, это. Это да. Это не стрельба. Ну, то есть, стрельба, но в положительном смысле. Сотрудник всматриваясь

Что значит – в положительном смысле? Сталин.

Ну, в виде одобрения, вроде как аплодисмент. Пьеса у нас шла революционная, «Сыновья муллы», вот в конце зрители воодушевились и как бы таким образом выразили свой восторг и одобрение победе революционных сил. Сотрудник.

(). Хорошая пьеса? Сталин заинтересованно

. Замечательная, товарищ Сталин. Наш местный литсотрудник, товарищ Булгаков написал. Сотрудник

Булгаков? У вас тут свои национальные кадры выросли? Но он, судя по фамилии, не осетин? Он какой национальности? Сталин.

Ну, он вообще-то приезжий, русский, но в местной национальной специфике прекрасно разобрался и написал революционную пьесу на местном материале. Вот, наши зрители и выразили свое одобрение… таким вот образом. () Сотрудник. Кивает на потолок.

Да, вот это я понимаю – сила искусства! Зачем нам Гоголи-моголи, свои пьесы напишем. Вот такие пьесы нам и нужны. Вот такие вот мастера культуры. Он и сейчас тут работает? Сталин.

Работает, пишет новую пьесу о французской революции. Сотрудник.

Это хорошо. Надо бы с ним встретиться, поговорить. Вот провозгласим Горскую республику, праздник будет, и… (.) Да, а что же это получается – зрители у вас в театре с оружием сидят? Вроде белых прогнали, советская власть тут победила, а зачем же сейчас оружие? Сталин. Поворачивается и собирается уходить, потом останавливается

Национальные традиции, товарищ Сталин! Они всегда так ходят. Сотрудник.

. Национальные традиции – это я понимаю. Но нужно их наполнить социалистическим содержанием. Не хватало нам тут еще стрельбы во время съезда. Проследите, чтобы с оружием в зал никого не пускали. Сталин

(). А как же?… Сотрудник растерянно

. Предупредите заранее. Примите постановление. Организуйте хранение, если надо. В данный момент вот такого энтузиазма ()нам тут не надо. Пора на мирные рельсы переходить… Булгаков… Сталин Показывает рукой на потолок.

Уходят, свет гаснет, занавес поднимается

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена разделена на две части, правая половина затемнена, в левой половине – комната Булгакова, узкая и тесная, из нее дверь в соседнюю комнату, в углу комнаты печка. Булгаков пишет, неловко пристроившись у заваленного бумагами стола, затем встает и начинает ходить.

(). Синедрион, сангедрин, как же правильно? Вот как напишу, так и будет правильно. В соответствии с Евангелием от Воланда. Нужно подождать, еще немножко подождать, и слова придут. Мысль сама должна прийти, ни в коем случае ее нельзя насиловать. Никому еще не удавалось заставить мысль появиться, если она этого не желает. Слова должны сами сгущаться из воздуха, говоришь первое слово, и уже где-то вдалеке подразумевается, дрожит последнее, оно уже есть, и оно неизбежно будет: «Всадник Понтийский Пилат». А между ними все просто, все само собой: второе слово тянется за первым, и тащит за собой третье, бывает, попадаются не те слова, неправильные, вялые, но их потом можно выкинуть, это ничего, это дело поправимое. И стоит написать то, чего еще не было, как становится совершенно определенно понятно: вот именно так оно все и было. А потом уже случайно находишь в совершенно невероятных местах, смотришь – а я-то был прав! Я чертовски прав! Булгаков ходит по комнате, бормочет

Входит Любовь Евгеньевна.

А ты все пишешь? Твой роман тебя погубит, нельзя же так. И ты меня прости, мои знакомые компетентно утверждают, что этот роман опубликовать совершенно невозможно. Непонятно даже, на что ты надеешься. А вот если его найдут – а его обязательно найдут, поверь мне! – у тебя и последний кусок хлеба отнимут. А то и еще что похуже. Любовь Евгеньевна.

Голубушка, ну что же может быть хуже моего нынешнего положения? Булгаков.

Может, может, поверь мне! Очень даже может. Ты как будто с Луны свалился. Я уже не говорю о том, что ты не в состоянии содержать порядочную женщину. Даже удивительно, о чем ты думаешь. Я ведь уже больше не прошу автомобиль, я все-таки реалистка и интеллигентная женщина, но какой-то минимум необходимый нужно ведь обеспечивать! Мне уже пришлось бросить лошадей и теннис, а дальше что? Мы жили на одну-единственную пьесу, и вот, пожалуйста, ее запретили – что мы теперь будем делать? Нам есть уже совершенно нечего, и никаких денег не предвидится. Прикажешь мне в прислуги идти? Любовь Евгеньевна.

Ну что же делать прикажешь? Я работаю, пишу. Булгаков.

Да что ты пишешь? Проку-то от этого нет никакого! Ты лучше запишись в партию, халтурщик! И сочини советскую пьесу. Ну, не знаю, хоть о Беломорканале или, там, о Дзержинском. Любовь Евгеньевна.

О господи! Ты же прекрасно знаешь, не умею я писать советских пьес. Да и не запишет меня никто в партию. Как ты себе это представляешь? Вот кто мне, к примеру, рекомендацию даст? Киршон? Афиногенов? Вишневский? Булгаков.

Да не все так ужасно, можно кого-нибудь найти. Напиши покаянное письмо, скажи, что осуждаешь – какой там у нас сейчас уклон? Пообещай советскую пьесу, а там видно будет. Ну невозможно же так жить. Нельзя жить в подвале у застройщика, я так не могу. Любовь Евгеньевна.

Оставь меня. Булгаков.

Нет, не оставлю. Любовь Евгеньевна.

Да, я знаю, ты не оставишь меня. Ты мой крест! Булгаков.

Куда же я пойду? Я тут все-таки прописана. Бессердечный человек! Любовь Евгеньевна.

Я не гоню тебя. Я прошу, чтобы ты сейчас меня оставила, не мешала бы мне работать. Булгаков.

Мне интересно, когда же на этом потолке высыпят звезды, про которые ты мне рассказывал. Любовь Евгеньевна.

Я не для тебя собирался усеивать звездами потолок. Булгаков.

Ты – сумасшедший! Любовь Евгеньевна.

Зато ты – женщина вполне нормальная. Давай на этом сойдемся, и оставь меня в покое, не мешай работать. Булгаков.

Нет уж! Мне хочется сказать тебе всю правду. Любовь Евгеньевна.

Я вижу, что мне все равно сегодня не работать. Я слушаю. Булгаков.

Когда я выходила за тебя замуж, я думала, что ты живой человек. Но я жестоко ошиблась. В течение нескольких лет ты разбил все мои надежды. Для чего, спрашивается, я вернулась сюда из Берлина? Зачем разводилась с мужем? Кругом создавалась новая жизнь. И я думала, что ты успешно войдешь в нее. Любовь Евгеньевна.

Вот эта жизнь? (.) Булгаков. Обводит вокруг руками

Ах, не издевайся. Ты – мелкий человек. Любовь Евгеньевна.