Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 24)

Рамун долго лежал на земле, обдуваемый ленивым ветром пустыни. Земля давно уже успокоилась, и смерть не настигла его. Тишина и покой. Лишь бешено бьющееся сердце рвётся как испуганная птица из груди.

Раздавшиеся в тишине лёгкие шаги заставили Рамуна приподнять голову. И он встретился с взглядом багровых глаз пустынного волка, чёрного, как сама ночь. Зверь долго смотрел прямо в глаза распростёртого у его ног человека, а потом молча развернулся и скрылся в ночи. А Рамун бессильно опрокинулся на песок и зарыдал. Он понял, что обречён…

Не все легенды лишь сказки древних времён и народов. Во многих из них, искажённых речами и фантазией повествовавших их многие века назад людей, скрыты тайные намёки на странные и недоступные разуму человека события, что когда-то происходили в нашем мире.

Много лет назад одному заплутавшему путнику эту историю поведал древний сморщенный старик. Он долгие годы сидел у порога своего наполовину рухнувшего дома на краю раскалённой пустыни и курил трубку, смотря вдаль на пылающий жаром горизонт. Старик не мог умереть просто так и вымолил смерть у путника в обмен на историю седых дней.

Он рассказал, что огненный шар, который бродит по лабиринтам одинокой горы — это слуга демона Харраша, бога смерти из далёкого мира X Сар, тайно прибывший на землю многие тысячелетия назад, дабы собрать для своего хозяина дань — падшие души — и переправлять их в его чёрный замок, возвышающийся над огненной рекой. А волк, облечённый в плоть этого мира, древний воин мрака — помощник и хранитель Стража, коим и был древний старец. И вместе они собирали обречённые души, превращённые в золотой металл для своего грозного хозяина.

Но не всегда старик выполнял приказы демона и его жутких слуг, иногда спасая невинные души, чем и заслужил прощение некоторых светлых богов, указавших к его порогу путь одинокому путнику.

И обрёл смерть и покой.

Но Харраш и его слуги не дремлют. И все также посреди раскалённых песков высится одинокая гора, и стоит почти вросший в землю старый домишко, а одинокий старик смотрит вдаль и все курит свою трубку. Он ждёт…

АНДРЕЙ БОРОДИН

ИНОЕ НЕБО

Наверное, ты, безликий и неведомый читатель моей хроники, полагаешь, что все те неведомые ужасы, жуткие химеры, что будоражат наше сознание от зари существования смертного рода, посещают нас лишь во мраке ночном, когда небеса дышат нездешней тьмой, и первобытные страхи покидают свои пещеры, прогрызенные в самых потаённых уголках нашего естества. Порою так и случается. Возможно, ты и вовсе, в точности как и абсолютное большинство людей, склонен полагать, что всё то, что не поддаётся обыденной логике — не более чем игра воображения, возбуждённого тишиной и темнотой, да к тому же ещё и подстёгнутого глупыми суевериями. Что ж, твоё право думать, что угодно, и иметь свою единственно верную точку зрения я отнимать не собираюсь. Просто прочти то, что я оставил для тебя — соприкоснувшись, возможно, с теми областями мироздания, что пересекают нашу реальность под великим множеством углов, и которые не дано познать смертным. Не исключено, что мне придётся расплачиваться за своё невольное познание; но во мне ещё теплится надежда, что всё получится, и я избегну того, что уготовано нашему миру. И я уповаю на то, что ты, прочитав эти строки, успеешь что-нибудь предпринять до того, как станет слишком поздно…

Все самые кошмарные бездны вселенского ужаса отверзают свои клоаки в сумерках умирающего или рождающегося дня. Всё воистину не поддающееся лезвию нашего разума заявляет о своём существовании, когда солнце уже отошло, но его последние отблески озаряют притихшие пространства — или же когда оно уже готово воскреснуть, пройдя свой путь по землям тьмы и небытия, но вселенский мрак ещё удерживает свои позиции вокруг. Оно сильнее всего именно в эти два промежутка времени, и нет того, что помешало бы ему в его власти. Подобно нефтяному пятну, гигантскому разлагающемуся спруту, оно растекается по земле, выползая из космических недр и закоулков нашего подсознания. Ему дана власть на время ночи, но и при свете дня не стоит списывать его со счётов.

Страшно жить на земле. Страшно быть смертным человеком. Особенно полагающим, что отрицание чего-либо предотвратит фатумное воздействие, которое может оказать на него предмет отрицания.

Стоял конец ноября. Мир пребывал в беспросветном унынии от своего состояния — деревья напоминали обугленные скелеты, снег едва лёг, а поверхность земли представляла собой замёрзшую грязь и голый лёд. Немудрено, что во мне, творческой натуре, всё это вызывало лишь апатию и полное отсутствие вдохновения. Я был писателем, и от количества и качества моих произведений, что я рассылал в местные литературные журналы, зависел мой достаток. Оттого в эти дни полнейшей безысходности я безвылазно сидел в своей однокомнатной квартире в новостройке, где жил совершенно один, курил, спал, а всё остальное время проводил над книгами своих любимых авторов: По, Гумилёва, Лотреамона и многих других, стараясь почерпнуть в них хотя бы горсть вдохновения.

Третий день мне приходилось держаться на скудной невкусной пище, поэтому я усиленно налегал на сигареты и чтение, поскольку они притупляли чувство голода. В тот вечер я в который раз перечитывал собрание стихов По. «Ленор», «Улялюм», «Аннабель-Ли», многие другие — и, конечно же, мой любимый «Ворон», которого я считал едва ли не лучшим произведением поэта. Время было около восьми часов вечера, солнце уже зашло, и я, при свете свечного огарка — электричество отключили за неуплату пару недель назад — сидел за своим рабочим столом у окна, планируя прочитать ещё несколько стихов, покурить и лечь спать.

Пейзаж за моим окном представлял собой квинтэссенцию тоски поздней осени — сумеречное небо, затянутое облаками причудливой цветовой смеси с тускло мерцающими каплями крови погибшего солнца; пустынный дворик со сломанными лавочками и проржавевшими качелями; расстилавшееся за узкой проезжей частью небольшое поле, укрытое грязно-белым снегом и украшенное редкими штрихами засохшей полыни; кленовая роща за полем, издали в сумерках казавшаяся ощерившимся зверем. И, конечно же, огромный тополь, росший прямо за моим окном, в тёплое время года радовавший меня своим шелестом и зелёной тенью, а теперь лишь усугублявший мою угнетённость.

Порою, отрывая взгляд от книги, я бросал взгляд на этот пейзаж, достойный пера таких певцов декаданса, как Кларк Эштон Смит и Джордж Стерлинг, обводил глазами этот кусок обетованного мира, а затем возвращался к страницам тома, стараясь найти на них нечто, способное дать мне творческий подъём и позволить написать хоть что-нибудь, что я смогу отослать в мало бюджетный журнальчик, получив хоть какую-то прибыль.

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой, Над старинными томами я склонялся в полусне…

Не полночь сейчас, но тягостные думы действительно томили меня. О, как же мне был сейчас близок этот стих!

Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда, Не прильнёт уж никогда.

Ленор… Подобно По, я также грустил о своей возлюбленной, что боле никогда не будет со мною. Нет, она не умерла (да хранит Всевышний моего ангела!) — она более не была моею, хотя чувства мои до сих пор не остыли.

«Никогда».

О, в скольких стихах, рассказах и повестях писал я её образ и свои чувства к ней — не думаю, что и малую долю их она прочла. Я же раз за разом продолжал предавать свои страдания великой целлюлозной страстотерпице, и от этого становилось легче.

Что-то легонько стукнуло в моё окно. Невольно я вздрогнул, и, подняв глаза от книги, бросил на него мимолётный взгляд. Конечно же — на улице поднялся ветер, и ветка тополя скребла своими когтями подоконник.

«Ветер, больше ничего…».

Нет, определённо на сегодня чтений хватит. Мозг, измотанный голодом и размышлениями, начинал совмещать реальность с проекциями подсознания. Поэтому, закрыв книгу, я решил покурить и лечь спать, чтобы наутро продолжить свои изыскания. Я отворил окно, и порыв ветра затушил свечу, разметав по комнате исчирканные листы с неудачными набросками. Не заботясь об их судьбе, я прикурил, сделал затяжку и начал обозревать окрестности.

Несмотря на то, что время было довольно позднее, в небе, казалось, застыли всё те же вечерние сумерки, хотя теперь они налились грозным мраком. Это могло бы удивить меня, не будь я так измотан. Роняя пепел с восьмого этажа безысходности, я задумчиво глядел вдаль, за ощерившуюся рощу, которая под сегодняшним странным небом выглядела особенно зловеще и таинственно. И тут моё внимание неожиданно привлекли тяжёлые взмахи крыльев недалеко от моего окна.

На ветку тополя, на уровне седьмого этажа, опустился крупный ворон. Это вызвало у меня невольную усмешку — слишком уж глубоко прочитанный стих проник в мою реальную жизнь. Я уже подумал вопросить о чём-нибудь вещую птицу, и даже не удивился бы, услышав в ответ рокочущее погребальным органом «NEVERMORE». Однако, отбросив эти глупости, я решил просто понаблюдать за птицей.

Ворон был гораздо крупнее любого из своих сородичей; я бы сказал, чудовищно крупнее. В полумраке он смотрелся чёрным матовым пятном, покачивающимся на тонкой ветке; даже глаза птицы не поблёскивали в тусклом свете запоздалых окон. Ветка, которую гигант избрал в качестве насеста, сильно прогнулась, и я с нетерпением и злорадством ожидал, что она вот-вот сломается. Наконец, это случилось, и, не издав ни звука, ворон свалился вниз; однако его падение было недолгим. Расправив крылья и тяжело взмахивая ими, он устремился ввысь, к таинственному свету сумеречного неба.