Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 1 (страница 14)
Я захлопнул блокнот и бросил его в печь, где еще тлели уголья. Тонкая бумага вспыхнула мгновенно. Я смотрел, как исписанные страницы чернеют и корчатся в пламени. Эх, Дани. Никто не знал, что творится у тебя в голове. Ты медленно сходил с ума, а всем было наплевать. Никому не было до тебя дела, за исключением Того, чей голос ты слышал в стрекоте ночных насекомых…
Что было потом?
Эту часть моего рассказа следаки считают самой бредовой. У врачей своя теория. Они говорят об ониризмах, сценоподобных галлюцинациях и тому подобной херне. А также о кратковременной потере памяти, вызванной психологическим шоком. Не знаю. Ничего не могу сказать по этому поводу. Я не знаю, каким образом ствол оказался у меня в руках. Не знаю, как добрался до трассы. Не знаю, как получилось, что Рей умер, а я все еще жив. Но я отчетливо помню все до того момента, как Рей начал орать.
Я просто рассказываю, что видел своими глазами.
Рей сидел у стола и курил, роняя пепел на столешницу. В тот вечер он курил беспрестанно, одну за другой.
Я лежал без сил на продавленном диване, чувствуя лишь смертельную усталость.
Гроза не утихала. Ливень валил стеной. Рей мрачно пошутил, что ему не понадобится отмывать машину. Кажется, я что-то ответил ему в том же духе.
Потом затрещали цикады. Внезапно, будто кто-то повернул рубильник. Их стрекот заглушал даже шум дождя.
В чаще начали валиться деревья. Все ближе и ближе. Что-то ломилось сквозь лес со скоростью дизельного поезда.
Затем последовал удар в стену. Потом еще один. И еще. Кто-то невидимый кружил в темноте вокруг дома, колотя в стены. Ветхие доски трещали. Хибара ходила ходуном. Керосиновая лампа опрокинулась и погасла. Оконное стекло треснуло и осыпалось градом осколков. Пол хибары тут же начало заливать дождем.
— Камни! — взвизгнул Рей.
В темноте я не видел выражения его лица, но в его голосе слышался неподдельный ужас.
Он бросился к выходу, распахнул дверь и замер на пороге, не осмеливаясь выйти из дома. Снова полыхнула молния. Рей рухнул на колени, протянул руку за порог и начал лихорадочно шарить по мокрой земле.
— Твою… — он грязно выругался. — Где они?!
Он шарахнулся обратно в дом и захлопнул дверь. Повернулся ко мне. Во вспышке молнии я разглядел его лицо, искаженное лютой злобой. Я еще ни разу не видел его таким.
— Кто унес камни? — прошипел Рей.
— Владик, сука, ты?
Я не успел ему ответить. Мы услышали еще один удар в стену, а потом дверь распахнулась. На пороге стоял Дани. Его одежда была заляпана болотной грязью, с мокрых волос ручьями стекала вода.
И тогда Рей начал орать.
Это последнее, что я помню. Дани со стволом в руке. Он медленно вскидывает руку и нажимает на курок. Потом вспышка и вопли Рея.
Когда меня задержали на трассе, я был в полной прострации, не мог даже говорить. Сначала меня отвезли в ментовку, но продержали там недолго. Видно было, что я не их клиент. Когда меня откачали в больничке, первое, что я спросил — где Книга? Нашли ли Книгу?
Книги не было. Зато было два трупа в хибаре — один с простреленной головой, другой с «пулевыми ранениями, несовместимыми с жизнью». Экспертиза установила, что они умерли в разное время. Дани — от выстрела в упор. Конечно же, это было не самоубийство. Его рот был забит болотной грязью, эта же грязь была у него в легких. Это значит, что он был еще жив, когда мы притопили его в трясине. Не знаю, как это ему удалось, с этакой дырой в башке. А потом, нахлебавшись болотной водички, он каким-то образом выполз из трясины и дошел до нашего дома. И ствол не забыл прихватить. Этот эпизод дела следаки не могут объяснить. На всякий случай они обшарили болото, но не нашли там ничего интересного. Никаких следов.
С Реем все проще. Он валялся у стены, изрешеченный пулями. В него разрядили полную обойму. Стреляли из того же пистолета, из которого был убит Дани. Ствол оказался «левый», незарегистрированный. На нем были мои отпечатки.
Только мои.
Да уберется этот долбанный мент или нет?! Что еще он хочет узнать? Я сказал ему все, мне нечего добавить.
Подпол молчит. Смотрит на меня чуть ли не с жалостью. Потом протягивает руку и почти дружески хлопает меня по плечу.
— Ладно, Влад. Ты не волнуйся, ничего тебе не сделают. С юродивого какой спрос…
— Я не убивал, — говорю я. — Вы мне не верите?
Он усмехается.
— Отчего же, верю. Это не ты. Это Мышиный Король, который сидит у тебя на плече и нашептывает всякие непотребства. Верно?
Я не отвечаю.
Он задумчиво глядит на меня, потирая подбородок кончиками пальцев. Потом присаживается на краешек койки.
— Знаешь… Есть у меня одна версия… не очень правдоподобная, тут слишком много нестыковок, но и не самая бредовая. Тебе не приходило в голову, что в вашей компашке был пятый?
— Пятый? — тупо переспрашиваю я.
— Считать умеешь? Ну, давай вместе. Трое отморозков в хижине — это раз. Точнее, три. Ваш Железный Дровосек в чаще — четыре. И еще пятый. Наблюдатель, скажем так. Некто, кто желал завладеть манускриптом. Какой-нибудь сектант, или экстрасенс, или фанатик, черт их всех разберет. Этот Пятый прятался в лесу или на болотах. Следил за вами, выжидал. А потом он сунул ствол Даниилу и убедил его подстрелить Евгения.
— Рея, — говорю я.
Он пропускает это мимо ушей.
— Потом между ними происходит стычка. Евгений выхватывает у Даниила ствол и стреляет ему в лицо. Это не то, на что рассчитывал Пятый. Тогда он решает действовать самостоятельно. В ту же ночь он приходит и убивает Евгения. Причем делает это так, чтобы подставить тебя. Потом он забирает манускрипт и уходит. Как тебе такая версия?
Я молчу, соображая.
— Если в самом деле был Пятый… Зачем ему подставлять меня или Дани… Даниила? Разве он не мог просто прийти и…
— Значит, не мог, — перебивает меня подпол. — Возможно, это очень известный человек. Большая шишка. Кто знает, может быть, мы каждый день видим его по телику. Само собой, он не хотел подставляться.
Подпол поднимается на ноги, собираясь уходить.
— Влад, ты не волнуйся. Если этот Пятый действительно существует, я его найду. Это в моих же интересах. За такие дела звездочки на погоны сами сыплются.
Усмехнувшись, он делает шаг к двери.
— Подождите… — говорю я.
— Ну что еще?
— Геля… ее нашли?
Он качает головой.
— Нет. И молись, чтобы не нашли.
Подпол уходит. Я снова остаюсь один, но это ненадолго. Скоро придет медсестра, принесет таблетки. Они буквально выносят мне мозг, но так даже лучше. Все, чего я хочу сейчас — закинуться таблетками и отрубиться. Но я знаю, что проснусь этой ночью, и снова будут трещать цикады. В их пении я услышу голос Дани. Я слышу его каждую ночь. Он пытается мне что-то сказать, но я его не понимаю. Потом Дани замолкает, и я начинаю слышать уже совсем другой голос. Ироничный и злой. Его я всегда понимаю. Он повторяет лишь два слова, снова и снова. Всегда одно и то же:
Мост
Зима выдалась неожиданно снежной. Для края, затерянного среди древних лесов и нетронутых рек, явление, несомненно, из ряда вон выходящее. Чем больше выпадало снега, тем сильнее укреплялась в своих силах растерянность местных жителей. Вопреки опыту предыдущих зим, им никак не удавалось выбрать подходящую для борьбы со снежными сугробами тактику. Потому ежедневно можно было лицезреть, как недовольные люди механическими движениями избавляются от последствий ночного снегопада.
Одной лишь Амелии было невдомек, что происходит за пределами ее уютного
Она жила одна. Ее не пугала ни близость населенного живностью леса, ни гипотетическая угроза столкнуться лицом к лицу с вором и пьяницей. Да и чего бояться, когда двор охраняет верная свора собак?
Амелия сдавала в аренду небольшое помещение в городе, расположенном далеко отсюда, и на эти деньги, собственно, и проживала в семейном коттедже. У нее имелся и дополнительный источник дохода, но к нему женщина прибегала очень и очень редко, из-за нелюбви к утомительному составлению учебных пособий; в последнее время она переключилась на изучение стародавних поверий и легенд деревни, в которой проживала. Среди них упоминались те самые собрания ее семьи, но о сущности их она так ничего и не выяснила.
Случалось, что из-за приступов раздражительности ей приходилось выходить на свежий воздух и подолгу бродить в окрестностях здешних лесов. На пути обычно не попадалось ничего примечательного. Но, как-то раз, женщина наткнулась на искусно построенный мост. Причудливой формы узоры обрамляли перила и, если приглядеться, в свете сонных лучей солнца они приходили в движение, извиваясь и закручиваясь. Глядя на них сквозь призму недавно прочитанных легенд, женщина вспомнила о похожем мосте, красочно изображённом в одной из книг. В сопровождающем иллюстрацию тексте говорилось, что он служил чем-то вроде перехода из одного времени в другое. Только человеку, совершившему дурной поступок, не важно, в прошлом или настоящем, предоставлялась возможность испробовать на себе столь причудливое темпоральное путешествие. После, как шептали убористые строки, человеку даровалось искупление — и что-то еще. История умалчивала, что именно. Амелии вдруг захотелось проверить эту теорию, но она воздержалась. Ничего такого, что в какой-либо мере могло указать на дурные поступки в прошлом, Амелия припомнить не могла. Ее затворнический уклад жизни тем более способствовал такому выводу; разве что в детстве могло случиться непоправимое, чьи следы услужливо стерла память, дабы не травмировать боле хрупкую детскую психику.