Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 1 (страница 15)
Женщина на миг усомнилась в собственной адекватности. Отбросив назойливые сомнения, она вознамерилась пройти по этому мосту, чтобы исследовать противоположный берег. Уже на середине пути что-то заставило ее остановиться. Перегнувшись через перила, она рассеяно смотрела на кристальную гладь воды. Где-то рядом пролетела птица, оглушив зимнее безмолвие беспокойной трелью. Амелия поежилась, но взгляд отводить не стала. Вот ее взор заволокло молочной дымкой, то сгущающейся, то рассеивающейся, и за всеми этими метаморфозами с трудом угадывались очертания высоких деревьев и трав. Неожиданно она разглядела девушку. Одета она была не по погоде: легкая куртка и растрепанные волосы без головного убора, казалось, маячили откуда-то издалека. Потом картина переменилась; девушка сжимала в руке камень цвета оникса. Ее безумный взгляд сверлил близстоящие деревья, а легкая ухмылка наводила дрожь из-за своей непропорциональности и кривизны. На этом видение оборвалось из-за взявшихся невесть откуда маленьких водоворотов. После себя оно оставило эфемерный, подобно той молочной дымке, привкус горечи. Только сейчас она начинала понимать, как переменился пейзаж: от снега не осталось и следа. Пепельный свод неба расцвечивало солнце, а деревья усыпали благоухающие цветки. По всем ощущениям была весна.
Какое-то время Амелия неподвижно стояла на середине моста, но потом, решив, что ей снится сон, пошла дальше. На другом берегу виднелась небольшая полянка с такими же цветущими деревьями и резкий поворот, огороженный парочкой внушительных камней. Повинуясь душевному порыву, она устремилась к этим менгирам — и обнаружила себя в сокрытом от посторонних глаз закутке, где истершийся со временем ритуальный круг и монолитный алтарь буквально вырастали из земли. На алтаре покоились увядающие цветы и неровные камни различных оттенков. Стоило Амелии потянуться к диковинным камням, как послышались взявшиеся из ниоткуда голоса. Она испугалась и спряталась за пушистым кустом. Затаив дыхание, она вслушивалась во вкрадчивые голоса незнакомцев. Язык был ей неведом, но по тембру она определила мужчину и женщину. Они горячо спорили о чем-то. Затем их спор сменился другим разговором; женщина перешептывалась с еще одним мужчиной, хотя у Амелии не поворачивался язык так его называть — уж очень отличался его голос от всех голосов, что ей доводилось слышать прежде. В нем было больше от животного рыка, чем от человеческой речи. Вперемежку с иностранными словами, это существо — женщина обозначила его так — издавало исходящий из утробы монотонный рык, сменяющийся невнятным бормотанием, схожим со скрежетом железа. Ей стало очень любопытно, кому принадлежал голос, и она осторожно выглянула из своего укрытия. Сомнения как рукой сняло: это не человек. Возможно, в его силуэте и угадывались человеческие черты, но только отчасти. Скрюченные подобно ссохшимся ветвям руки тянулись из-под плотных складок черного плаща. Вместо пальцев — уродливые обрубки. На спине, если это, конечно, была спина, вздымался чудовищный горб, а профиль этого монстра холодил кровь в жилах из-за обилия струпьев, ссадин и спиралевидных символов, бывших точь-в-точь как те водовороты на глади реки. Вдобавок, вместо челюсти выступала пасть, а нос, скрюченный и удлиненный, искусно разрезал воздух. Амелия с трудом подавила подступивший к горлу крик. Нельзя себя выдавать, думалось ей. Это всего лишь сон, который, хочешь ты того или нет, придется досмотреть до конца.
Вопреки страху, она продолжала смотреть, тщетно вслушиваясь в обрывки фраз. Наконец, неведомый язык сменился привычным английским, и она затаилась, в надежде услышать объяснения. Но, вместо этого, запуталась пуще прежнего. Существо разглагольствовало о каких-то обязательных ритуалах высшему божеству с неподдающимся воспроизведению именем, а также и об обязанности девушки принести в жертву того мужчину, дабы, наконец, наполниться жизненным соком и исцелиться от внеземной заразы, которой она была награждена за дерзость прикосновения к запретным знаниям.
Амелия настолько увлеклась, что чуть не поседела, когда, словно снег в июле, у самого ее лица возникло другое, принадлежащее отвратительному монстру с горбом. Даже крик, казалось, покрылся в ее горле прочной коркой льда, столь сильным было ее потрясение…
В себя она пришла на закате, резко втянув воздух, как будто все это время находилась под водой. Впрочем, состояние ее одежды говорило об обратном. Ее скорее пытали, чем топили — иначе, как еще пролить свет на загадку зловещих спиралевидных отметин на руках и ногах и жалких клочков некогда плотного плаща?
Из всего пережитого удалось вырвать фрагменты жуткого ритуала и дьявольских трелей птиц. Единственное, что прочно въелось в память — испачканный в крови кинжал и полыхающий недобрым светом факел. Рефлексия женщины бесцеремонно прервалась треском по ту сторону реки. Кто-то за ней следил и, убедившись, что она пришла в себя, отправился восвояси.
С тех пор ее верными преследователями сделались кошмары, чьи рваные, кровавые контуры намеренно проступали на канве сновидений, как алого цвета нити. Постепенно Амелия осознала, что той женщиной, беседующей с горбатым монстром, являлась она. За предательство мужчины и себя суждено ей расплачиваться бессмысленным ментальным хождением по кругу, ведь и этот мост, и эти отвратительные сцены длились годами с одной целью — заставить ее вспомнить всё, вкусить отравленный яд собственной глупости и обрести свободу… если, конечно, то, что ее ожидает, можно назвать таковой. Те водовороты на ледяной глади воды — как подсказка, как символ из раза в раз повторяющихся персональных кругов ада.
С покорностью приняла она ужасающее открытие, пусть и многие его подробности заметно выцвели, чтобы не отпускать просто так. Неужели тот монстр наслал на нее проклятие и, наблюдая издалека, пожинает плоды своих злодеяний? С течением времени остались лишь призрачные намеки случившегося некогда откровения, но Амелия не могла утверждать наверняка.
Снова и снова растерянная женщина оказывалась на том потустороннем мосту, зачарованно глядя на неподвижную гладь воды.
Слепец
Ксанр открыл глаза и встал, пошатываясь — его тело ощущалось смутно, со странным отупением, а сознание, казалось, приподнималось над землей.
Причиной этому были не только последние дни, проведенные им без пищи, или настой коры санхет, который он принимал все это время, или даже медитации, становившиеся все длиннее и глубже с каждым днем, приближавшим его к сегодняшнему великому событию.
Ксанр знал это чувство: отголоски его он испытал, когда ворота храма Всезрячего впервые открылись, чтобы впустить его.
Всю свою недолгую жизнь Ксанр обитал в великом Канлехе, жемчужине земель Му, а храм, покоящийся в скалах на западной границе города, занимал его ум не больше, чем любая постройка. Однако он с малых лет чувствовал в себе некую странную, непрактичную жажду, жадность, тянувшую его к знаниям, не требовавшимся в обычной жизни. Так ли, иначе, но поиски скудных обрывков изнанки мира, истинного положения вещей, проглядывающего сквозь повседневность, оказались для него такой же потребностью, как еда или сон.
День за днем Ксанр бродил по книжным лавкам; но, среди всех строк, там никогда не находилось того, что он искал; часами глядел он на древние городские мозаики, барельефы и фрески, силясь ухватить проблески истины, и бесконечно высчитывал разницу между колоннами и арками древних дворцов, полагая, что цифры могут стать его ключом.
Конечно, Ксанр заблуждался, как заблуждаются многие. Есть только один Ключ, и он же — Дверь, носящий великое множество имен. Но вместе с тем он, как и имена его, неисчислим в своем множестве, ибо сущность его и есть все проблески и обрывки невидимых цифр в колоннах и арках, белесые провалы между строками и обнажающие нутро сколы фресок, — миллионы глаз, взирающих на смертных с истинной стороны положения вещей.
Ксанр понял это одним душным вечером, когда сидел, привалившись к стене, в укромном закутке городского базара. Бездумно опершись рукой о камень, он почувствовал вдруг легкую боль в пальцах и повернул к себе ладонь со скрытой досадой; оказалось, что кожа его, пересохшая и жесткая от пыли, треснула на трех внутренних сгибах, соединявших фаланги.
Но увидел он неизмеримо большее, ибо сквозь крохотные трещины эти, не сдерживаемая более никаким покровом, проглядывала нежная изнанка.
Безликий, тысячегласый город кишел вокруг, не касаясь его. Ксанр, онемев, смотрел на свою ладонь.
Потом он осторожно, с дрожью, словно боясь спугнуть что-то, пальцами второй руки коснулся припухлостей мяса на фалангах ниже трещин, нажал, — и все осталось, как прежде. Тогда он нажал сильнее и потянул, оттаскивая грязную кожу вниз; жилы внутри отозвались на это движение, невольно сгибая пальцы, но Ксанр, завороженный, с усилием распрямил их, не отрывая взгляда от расширяющихся провалов. Они не спешили подергиваться яркой кровавой пленкой, сохраняя беспримесный и нежный цвет чистой плоти, и, окаймленные ласковыми касаниями боли, раскрывались все шире — крохотные проблески глаз, глядевших на него в ответ.