Василий Скрябин – РАЙОН НА РАЙОН, или хаос юго-востока (страница 14)

– Ах ты, развратник! Ай-ай-ай! – погрозил пальцем Кислицын. – Девочку невинную испортил!

– Красавчик! Поздравляю вас! – подойдя к Пономарёву, сказал Гамак и, взяв его за руку для рукопожатия обеими руками, сильно и долго тряс, изобразив сцену из кинофильма «Двенадцать стульев».

– А чё на День Победы будем делать? – вдруг ни с того ни с сего спросил до этого молчавший Стас Семёнов.

– О! Точно! – встрепенулся Улукбек. – Скоро же День Победы! Вот бы на Девятое мая ещё раз на параде пройтись мимо трибуны!

Комнату снова заполнил весёлый гомон.

Вдруг объём воздуха в комнате коротким рывком потянулся к выходу и замер.

Все присутствующие, почувствовав это, тут же замолчали и обратили свои взгляды на проём в стене, служивший дверью в комнату, куда, собственно, и потянулся воздух, и прислушались к звукам, доносившимся из недр подвала. Только магнитофон продолжил своё «пение» голосом Михаила Круга про какого-то Жигана по кличке Лимон.

Такое с воздухом здесь происходило, когда открывалась входная дверь с улицы.

Через несколько секунд эта дверь сильно хлопнула, а воздушная масса возымела обратный эффект – коротко и резко втолкнулась в комнату и снова замерла.

В глубине прохода подвала, что вёл от входной двери до комнаты, послышались тяжёлые шаги, да ещё и со странным звоном. Складывалось впечатление, будто по подвалу топал огромный кавалерист в тяжёлых сапогах со шпорами. Шаги приближались, и всё отчётливее становилось слышно недовольное бормотание и ругательства «кавалериста».

– Это не наш кто-то, – прошептал Пономарёв.

Проговорил он тихо, но акустика помещения позволила, чтобы его слова услышали все.

По комнате покатился тихий ропот. Все робко шептали, подтверждая догадку Пономарёва.

В портале входа в комнату вдруг появилась лохматая голова с густой вьющейся шевелюрой и грозным взглядом.

– Это чё тут? Ёмана, – сказала она, и в помещение не вошёл, а впрыгнул, перешагнув первую ступень, пьяный солдат в парадной дембельской форме связиста.

В руке у вошедшего была солдатская фуражка с чёрным околышем и кокардой «краб». Густые тёмные завитушки чуба свалились на его лицо и повисли чуть ли не до самого подбородка. Начищенные до зеркального блеска сапоги были смяты в аккуратную и чёткую дембельскую «гармошку». На груди блестело несколько значков и болтался белый аксельбант. А белый лакированный парадный ремень с горящей от начищенности бляхой с гладкими, специально спиленными лучами звезды, болтался на бёдрах.

Дембель выпрямился и, широко расставив ноги, привычным движением руки зачесал свои густые волосы на затылок.

– Это чё тут?.. Кто тут у меня, а?.. Это чё, «Птицы» здесь, что ль? – оглядевшись, он пьяным и заплетающимся языком, делая паузы, задал непонятно кому непонятные вопросы и вдруг громко заорал: – А?!!

Он ещё раз оглядел комнату и, остановив взгляд на тумбочке, что стояла у входа, пнул её подошвой сапога и злобно закричал:

– А ну-ка, строиться на подоконниках! С тумбочками! Быстро! – и уже немного спокойнее добавил: – Духи бесплотные, ёмана.

У тумбочки от удара со скрипом открылась дверца, а сама она, сдвинувшись, загремела, прижав к дивану уборочный инвентарь. Черенок швабры с треском переломился. Отломившийся кусок черенка, завалившись за диван, загремел по полу с деревянным звуком и покатился под диваном, пока куда-то не упёрся.

Все, кто сидел на диванах, тут же в испуге подскочили со своих мест и ринулись в дальний угол комнаты подальше от разъярённого и безумного дембеля и умолкли. Только магнитофон как ни в чём не бывало продолжал играть о том, как Лимон сводил отличниц с ума.

– «Птицы»? «Птицы» вы, что ли? Да какие вы на хер «Птицы»? – снова заговорил дембель, медленно подходя ближе к ребятам. – А ну, встали все ровно! Кто тут есть-то? Ёмана…

Он снова посмотрел на тумбочку и с размаху вмазал ногой по открывшейся от первого удара дверце.

Сорвавшись с петель, дверца отлетела в угол ко входу, ударилась о стену и, встав на собственный уголок, прокрутилась вокруг своей оси, постояла ещё секунду и, завалившись набок, выкатилась из комнаты в тёмный дверной проём.

Тумбочка развернулась вокруг собственной оси и сдвинулась ко входу, а из-за неё, словно колесо, с металлическим грохотом выкатился таз, стоявший до этого за тумбой на ребре. Он, подпрыгнув на собственной ручке и не преодолев эту «преграду», скатился обратно и остался стоять вертикально на ребре, всё ещё покачиваясь взад и вперёд.

Солдат снова размахнулся ногой и ударил пыром по дну таза, словно по мячу.

Сапоги у дембеля были подкованы. Косячки стояли и на каблуках, и на мысках. А к подошве, в просвете, что у самого каблука, были вкручены, но не до самого конца, ещё по два шурупчика, а на них болталось ещё по две подковы. Они-то и звенели при ходьбе, словно шпоры.

Таз оглушительно загрохотал. Его дно от удара острой подковой треснуло, словно бы было разрезано ножом, и дембельский блестящий сапог застрял в этой дыре. Дембель попрыгал на одной ноге, дёргая второй, пытаясь освободиться от «капкана», но ничего у него не вышло. Он, плюхнувшись на стоящий рядом диван, стал руками стаскивать таз с сапога. Острый край дыры в дне таза зацепился за «меха» дембельской «гармони», и, когда солдату наконец-то удалось сорвать многострадальный таз со своей ноги, голенище сапога порвалось.

– Вот блин! – раздосадованно воскликнул военный, отшвырнув таз к двери. – Порвался! Ёмана.

Он пошевелил пальцами отошедший лоскут кирзы на сапоге, примеряя его на место и снова отгибая, а потом, плюнув на пол, выругался:

– Тьфу ты! А-э-й, чёрт с ним! – сдвинув голенища обоих сапог к низу и усилив «гармонь», дембель снова поднялся на ноги.

– Ивашка, это ты, что ль? – вдруг послышался робкий вопрос из толпы подростков, сгрудившихся у стола с магнитофоном.

– Ивашко́!!! Ёмана, – нервно проорал дембель с акцентом на последнюю букву своей фамилии. – Для вас, петушков, вообще Фёдор Ляксеич, а не Ивашка никакой! Кто сказал? Кто ты? Где ты?

– Это я – Серёга Кислый, – сказал Кислицын, сделав полшага вперёд.

– О! Кислый! Ёмана, – как-то уже по-доброму удивился Ивашка. – Ты, шо ль? Здорово!

Кислицын подошёл к солдату, и они хлопнули ладонями, пожимая друг другу руки.

– Тебя, прям, не узнать, – восхищённо произнёс солдат, выгнув губы, и показал на себе, что парнишка поздоровел, пока они не виделись, погладив ладонями по якобы большим виртуальным грудным мышцам и бицепсам. – Красавелло!

– Ну да, – засмущавшись, хохотнул Кислый. – Мне же тоже скоро служить. Готовлюсь.

– А чё, есть кто из наших-то? Ёмана, – уже по-приятельски спросил дембель у Кислого, обняв его одной рукой за шею и присаживаясь вместе с ним на диван. Затем начал перечислять: – Банан там? Бивень? Салик?.. – он задумался на секунду и достал из кармана сигареты. – Будешь?

– Не-е, спасибо. Не курю, – улыбнулся Кислицын. – Банан переехал вроде куда-то… Даже не знаю куда… – он пожал плечами. – Бивень в армейке служит. А Салик… – Кислицын задумался и, снова пожав плечами, добавил: – Я хрен его знает, где он…

– А Писягин где? – прикурив и зажав фильтр сигареты зубами, выдыхая густую струю дыма, спросил дембель.

– Писягин служит, а Салик на тюрьме чалится, – сказал кто-то из ребят, стоявших у стола.

– Это кто там пукнул?.. – снова грозно спросил дембель и поманил рукой. – Подь сюды.

Подошёл Слава Антонов.

– Здорово, – тихо сказал Ивашка и подал руку. – Садись! – предложил он по-доброму и похлопал рукой по дивану рядом с собой, приглашая присесть. – Да всё, расслабьтесь вы! Садитесь все, пацаны. Вы же «Птицы» мои, да?

Ребята зашумели. Отовсюду послышались подтверждения: «Да», «Птицы» и тому подобное. Все стали расходиться по комнате и занимать места на диванах и стульях.

– Ну вот, вы же стая моя молодая! – добродушно раскинув руки, с улыбочкой подытожил дембель. – О! А этот… как его? Пономарь-то где?

– Я Пономарь, – хмуро ответил Дима.

– Ты Пономарь? – удивился дембель.

– Ну да.

– А-а-а! Ты младшо́й, что ли? – догадался Ивашка. – А Михон-то Пономарь где?

– Миша служит ещё, – так же угрюмо проговорил Дмитрий.

– Ну-ну! И чё? Иди сюда-то, – солдат нетерпеливо подозвал к себе Пономаря-младшего. – Он же раньше меня служить-то ушёл! Э-э-э… Точнее, мы в один день… Сегодня же седьмое? – вдруг округлив глаза, спросил он, и, не дождавшись ответа, продолжил своё рассуждение. – Седьмое. Значится… сёня ровно два года – семьсот тридцать дней в сапогах! – он поднял палец вверх. – То есть… – он опять смутился. – Сегодня, конечно, ещё месяц до двух лет не хватает. Седьмого июня два года будет. Но я в отпуске-то не был, ёмана, поэтому раньше на месяц дембельнулся. А он чего, в отпуске был, что ль?

– Не. Не был, – ответил Дима Пономарь. – Он матери написал, что после Дня Победы вернётся. Там парад у них, то-сё.

– А-а-а-а! – прохохотал Ивашка. – Лошара, блин! Залётчик, походу! Ёмана.

– Да не, он не залётчик, – опроверг Пономарь-младший. – Он, наоборот, там, отличник! Старший сержант! Просто начальник попросил его на параде выступить по каратэ.

– О-о-о! Старшо́й! – с уважением понизив голос, удивлённо проокал Ивашка. – Десантура! Ёмана. Все дела! Ну короче! – он хлопнул в ладоши. – Мы же, как в «Железку»-то на сборник5 приехали, его сразу же в этот же день в команду забрали. Дерзкий такой, ёмана, летёха за ними приехал. Я б ему всёк, если б он на меня так орал, – Фёдор Ляксеич довольно заулыбался, потирая кулак о ладонь. – У нас в Удельной-то таких не было. Там у нас вообще нормальные «шакалы»6 были. Ну так вот, ёмана в рот! – он хохотнул из-за получившейся рифмы и продолжил: – Его-то забрали, а я почти неделю ещё там «гнил». Ёмана. В наряд попал, в столовую. Тарелки эти сраные нескончаемые моешь-моешь! Моешь-моешь! А они всё не кончаются. Писец вообще! Ёмана. Будете в «Железке», лучше в наряд по столовой вообще не попадать! Хотя от вас там ничего зависеть не будет! – он зло захохотал. – Ну короче! Он же, ёмана, получается, седьмого должен уволиться. А если сержант, так ещё пять суток к отпуску добавляют. Значит ещё раньше, – дембель угрюмо задумался. – А я-то ведь только двенадцатого в часть попал. Но у меня там за караулы и за другие там ещё отличия трое суток к отпуску добавили. Ёмана. Вот я в отпуск-то не ездил, меня раньше на месяц значит отпустить должны плюс три дня за караулы. Вот завтра должен был уйти. А меня ротный сегодня отпустил. Нормальный мужик вообще, ёмана! Завтра там не до меня им будет, к параду готовиться надо. Строевые смотры там, ПХД7, ёмана. Все дела. А я уже, – он вдохнул полной грудью и прорычал, подняв руки вверх: – Де-ембе-ель!!!