Василий Шукшин – Нравственность есть Правда (страница 41)
Разговор течет непринужденно; мы острим, рассказываем о себе, а, выждав момент тишины, говорим что-нибудь особенное, необыкновенно умное, чтобы сразу уж заявить о себе. Мы называем друг друга Коленькой, Васенькой, Юрой, хотя это несколько не идет к нам.
В общем гаме уже выявляются голоса, которые обещают в будущем приобрести только уверенный тон маэстро. Здесь, собственно, и намечаются киты.
Человечек с бесцветными глазами и прозрачным умом рассказывает, между прочим, о том, что Тамара Макарова замужем за Герасимовым, что у Ромма какие-то грустные глаза, и добавляет, что это хорошо, что однажды он встретил где-то Гурзо и даже, кажется, прикурил от его папиросы. И все это с видом беспечным, с видом, который говорит, что это еще — пустяки, а впереди будет еще хлеще.
Незаметно этот вертлявый хитрец овладевает нашим вниманием и с видимым удовольствием сыплет словечками, как горохом. Никто из нас не считает его такой уж умницей, но все его слушают из уважения к салу.
Почувствовав в нем ложную силу и авторитет, к нему быстро и откровенно подмазывается другой кит — человек от природы грубый, но нахватавшийся где-то „культурных верхушек“. Этот, наверное, не терпит мелочности в людях, и, чтобы водиться с ним, нужно всякий раз рассчитываться за выпитое вместе пиво, не моргнув глазом, ничем не выдавая своей досады. Он не обладает столь изящным умом и видит в этом большой недостаток. Он много старше нас, одевается со вкусом и очень тщательно. Он умеет вкусно курить, не выносит грязного воротничка, и походка у него какая-то особенная — культурная, с энергичным выбросом голеней вперед.
Он создает вокруг себя обаятельную атмосферу из запаха дорогого табака и духов.
Он, не задумываясь, прямо сейчас уже стал бы режиссером, потому что „знает“, как надо держать себя режиссеру.
Вечером киты поют под аккомпанемент гитары „сильные вещи“. Запевает глистообразный кит, запевает неожиданно мягким, приятным голосом:
Второй подхватывает мелодию; поет он скверно и портит всё, но поет старательно и уверенно. Мы слушали, и нас волновала песня.
Только всем нам было, пожалуй, странно немножко: дома мы пели „Калинушку“, читали книжки, любили степь и даже не подозревали, что жизнь может быть такой сложной и, по-видимому, интересной.
Особенно же удивили нас киты — эти видавшие виды люди, — когда они не ночевали в общежитии, а явившись утром, на наш вопрос ответили туманно:
— Да так, в одном месте.
Это было очень таинственно и любопытно. Киты заметно вырастали в наших глазах. Впрочем, кто-то из нас, отвернувшись, негромко сказал:
— У тетки, наверно, в Москве ночевали.
Один из китов был в прошлом актер. И они подолгу разговаривали, уже не обращая на нас внимания, о горькой актерской жизни, сетовали на зрителей, которые не понимают настоящего искусства. Да и в кинематографии тоже „беспорядочек правильный“, говорили они, и не прочь были навести там, наконец, настоящие порядки.
В нас они здорово сомневались и не стеснялись говорить это нам в лицо.
Однако приближался день экзаменов, и киты наши как-то присмирели и начали уже поговаривать о том, что их могут не понять. В день экзаменов они чувствовали себя совсем плохо.
Наверное, правду о себе они чувствовали не хуже нас. Когда, наконец, один из них зашел в страшную дверь и через некоторое время вышел, у нас не было сомнения в том, что этот провалился. Мы с каким-то неловким чувством обступили его в вестибюле и начали „закидывать“ его ненужными вопросами.
Кит рассказывал, как он „рубал“ на экзаменах, а в глазах у него метался страх и неуверенность. Словечки по-прежнему свободно сыпались у него изо рта, но видно было, что он вспоминает неприятные ощущения испытаний.
Он, кажется, начинал понимать, что нужно было не так. И в тот момент, когда лицо его приобретает естественное выражение, — его жалко. Но тут же вспоминается он — прежний кит, самоуверенный и невнимательный, и жалость пропадает. „Пусть тебя учит жизнь, если ты не хочешь слушать людей“»
На сохранившейся работе В. М. Шукшина, помимо отличной оценки, стоит следующая резолюция преподавателя ВГИКа:
«Хотя написана работа не на тему и условия не выполнены, автор обнаружил режиссерское дарование и заслуживает отличной оценки».
О ТВОРЧЕСТВЕ ВАСИЛИЯ БЕЛОВА
Написано в качестве предисловия к одной из книг Василия Белова. Не публиковалось. Печатается по рукописи.
ОН УЧИЛ РАБОТАТЬ
Опубликовано в журнале «Искусство кино», 1972, № 2 как отклик на смерть Михаила Ильича Ромма. Печатается по рукописи.
НА ЕДИНОМ ДЫХАНИИ. О ПОВЕСТИ А. СКАЛОНА «ЖИВЫЕ ДЕНЬГИ»
Написано в 1972 году, опубликовано под названием «На одном дыхании» в журнале «Новый мир», 1972, № 11 как рецензия на повесть А. Скалона «Живые деньги» («Наш современник», 1972, № 3). Печатается по тексту «Нового мира», сверенному с рукописью.
ЗАВИДУЮ ТЕБЕ…
Написано в 1973 году для газеты «Пионерская правда», опубликовано с незначительными сокращениями 6 марта 1973 года. Печатается по рукописи.
«…я
«Родился 25 июля 1929 г. в селе Сростки, Бийского р-на, Алтайского края.
Родители — крестьяне. Со времени организации колхозов (1930 г.) — колхозники. В 1933 г. отец арестован органами ОГПУ. Дальнейшую его судьбу не знаю. В 1956 г. он посмертно полностью реабилитирован.
В 1943 г. я окончил сельскую семилетку, некоторое время учился в Бийском автотехникуме, бросил. Работал в колхозе, потом, в 1946 г., ушел из деревни.
Работал в Калуге, на строительстве турбинного завода, во Владимире на тракторном заводе, на стройках Подмосковья. Работал попеременно разнорабочим, слесарем-такелажником, учеником маляра, грузчиком. „Выйти в люди“ все никак не удавалось. Дважды чуть было не улыбнулось счастье. В 1948 г. Владимирским горвоенкоматом я как парень сообразительный и абсолютно здоровый был направлен учиться в авиационное училище в Тамбовской области. Все мои документы, а их было много, разных справок, повез сам. И потерял их дорогой. В училище явиться не посмел и во Владимир тоже не вернулся — там, в военкомате, были добрые люди, и мне больно было огорчить их, что я такая „шляпа“. Вообще за свою жизнь встречал ужасно много добрых людей.
И еще раз, из-под Москвы, посылали меня в военное училище, в автомобильное, в Рязань. Тут провалился на экзаменах. По математике.
В 1949 г. был призван служить во флот. В учебном отряде был в Ленинграде, служил на Черном море, в Севастополе. Воинское звание — старший матрос; специальность — радист.
После демобилизации приехал домой.
Во все времена, везде, много читал. Решил, что смогу, пожалуй, сдать экстерном экзамен на аттестат зрелости. Сдал. Только опять провалился по математике, остался на повторный экзамен. Осенью сдал. Считаю это своим маленьким подвигом — аттестат. Такого напряжения сил я больше никогда не испытывал. После этого работал учителем вечерней школы рабочей молодежи, исполняя одновременно обязанности директора этой школы. Преподавал русский язык, литературу и историю в 7-м классе…»
ВОЗРАЖЕНИЯ ПО СУЩЕСТВУ
Написано в 1974 году для журнала «Вопросы литературы» в качестве выступления за «круглым столом», посвященным киноповести и фильму «Калина красная». Опубликовано: «Вопросы литературы», 1974, № 7. Печатается по рукописи.
О замысле «Калины красной» В. М. Шукшин писал также в авторском вступлении к отрывку из киноповести для журнала «В мире книг» (1973, № 3): «Доброе в человеке никогда не погибает до конца — так я сказал бы про замысел киноповести. Иными словами, никогда не наступает пора, когда надо остановить борьбу за человека — всегда что-то еще можно — и, значит, нужно! — сделать.
Герой повести, Егор, в трудные послевоенные годы молодым парнишкой ушел из дома, из родной деревни, и очутился на распутье… Подобрали и „приютили“ его люди недобрые, но, как это нередко бывает, внимательные и энергичные. Егор стал воровать. И пошла безотрадная череда: тюрьма — короткая передышка — тюрьма… Мир, в который попал Егор, требует собранности, воли, готовности к поступку… Всё это он нашел в себе. Больше того, его эта напряженная, полная опасности и риска жизнь неким образом устраивала. Но чего он никогда не мог в себе найти — жестокости, злобы. Он был изобретателен, смел, неглуп, но никогда не был жесток. Душа его страдала от дикого несоответствия. Все поколения тружеников-крестьян, кровь которых текла в жилах Егора, восставали против жизни паразита, какую вел он, это наладило в душе постоянную тоску. И эта-то неспокойная душа вдруг познала неведомое ей до сей поры — любовь. А поскольку душа эта все-таки цельная, то и выбор может быть только такой: или — или. Я всегда боюсь в своих рассказах книжности, литературщины, но никогда не боюсь „плохого конца“. Жизнь — штука серьезная, закрывать глаза на ее теневые стороны — роскошь, какую, очевидно, не может позволить себе мужественное социалистическое искусство. И еще приходит на ум: за всё в жизни надо платить. И порой — дорого. Вот я уж и сказал про конец повести. Но, как всем пишущим, мне хочется, чтоб все-таки прочитали всю».