Василий Шукшин – Киноповести (страница 164)
– А меня-то правда ли любишь? – спросил тот.
– Как это?..
– Вчерась говорил, что жить без меня не можешь, – Матвей искренне засмеялся.
Вошел Мишка Ярославов.
– Здорово ночевал, батька!
– Здоров. Садись, пиши.
Мишка нашел бумагу, чернила, перо…
– «Брат!» – стал диктовать Степан, прохаживаясь по горнице.
– Это кому ты?
– Шаху персицкому. «Брат! Бог этой ночью посоветовал мне хорошее дело. Я тебя чтой-то полюбил. Значит, надо нам с тобой соединиться против притеснителей…».
– Погоди маленько, – сказал Мишка. – Загнал. «Притеснителей»… Дальше.
– «Я прикинул в уме: кто больше мне в дружки годится? Никто. Только ты. Посылаю к тебе моих послов и говорю: давай учиним союз. Я считаю, что у тебя хватит ума и ты не откажесся от такого выгодного мово предложения. Заране знаю, что ты с великой охотой согла-сисся со мной. У меня бесчисленное войско и столько же богатства всякого, но есть нуждишка в боевых припасах. А также в прочих припасах, чтоб кормить войско. У тебя всяких припасов много…».
– Погодь, батька. «Много»… Так?
– «У тебя припасов много, даже лишка есть, я знаю. Удели часть своему другу, я заплачу тебе. Я не думаю, чтоб тебе отсоветовали прислать это мне. Но если так получится, то знай: скоро увидишь меня с войском в своей земле: я приду и возьму силой, что ты по дурости не захочешь дать добровольно. А войска у меня – двести тыщ».
– Так, – сказал Мишка.
– «Так что выбирай: или ты мне друг, или я приду и повешу тебя». Печать есть у нас?
– Своей нету. Я воеводину прихватил тут…
– Притисни воеводину. Надо свою заиметь.
– Заимеем, дай срок.
– Собери сегодня всех пищиков астраханских: писать письма в городки и веси. Много надо! Разошлем во все стороны.
– Когда же вверх-то пойдем? – спросил Матвей.
– Пойдем, Матвей. По Иване панихиду справим да пойдем.
…Царские палаты в Кремле.
Думный дьяк читает царю и его ближайшему окружению обширное донесение, составленное из сведений, полученных из района восстания.
– «…А был он, Стенька, в Астрахани недели две и пошел на Царицын Волгою. И после себя оставил он, Стенька, в Астрахани товарищев своих, воровских казаков, с десятка по два человек, а с ними, воровскими казаками, оставил в Астрахани начальным человеком товарища свово Ваську Уса.
А от Астрахани он, вор Стенька, до Царицына шел Волгою две недели.
А богу он, вор Стенька, не молится, и пьет безобразно, и блуд творит, и всяких людей рубит без милости своими руками. И говорит, и бранит московских стрельцов, и называет их мясниками: вы-де, мясники, слушаете бояр, а я-де вам чем не боярин?
А из Саратова к ему прибегают саратовцы человека по два и по три почасту и говорят ему, чтоб он шел к им под Саратов, не мешкав, а саратовцы – городские люди – город Саратов ему, Стеньке, сдадут, только-де в Саратове крепится саратовский воевода».
Дьяк кончил вычитывать. Однако было у него в руках что-то еще…
– Что? – спросил царь.
– Письмо воровское…
– Ну?
Дьяк стал читать:
– «Грамота от Степана Тимофеича от Разина.
Пишет вам Степан Тимофеич всей черни. Кто хочет богу, да государю послужить, да великому войску, да и Степан Тимофеичу, и я выслал казаков, и вам бы заодно изменников вывадить и мирских кровопивцев вывадить. И мои казаки како промысел станут чинить и вам бы иттить к ним в совет, и кабальныя и апальныя шли бы в полк к моим казакам».
Саратов сдался без боя. Степан велел утопить тамошнего воеводу Кузьму Лутохина. В городе введено казацкое устройство, атаманом поставлен сотник Гришка Савельев.
Не задерживаясь в Саратове, Степан двинул выше – на Самару. Он торопился. Шли с поразительной быстротой.
В последнее время, когда восстание начало принимать – неожиданно, может быть, для него самого – небывалый размах, в поведении Степана обнаружилась какая-то одержимость. Страшное нетерпение охватило его: все, что вольно или невольно мешало ему направлять события на свой лад, вызывало его ярость. Устремленная к далекой цели неистребимая воля его, как ураган, подхватила и его самого, и влекла, и бросала в стороны, и опять увлекала вперед.
Приходили новые и новые тысячи крестьян. Поднялась мордва, чуваши… Теперь уже тридцать тысяч шло под знаменем Степана Разина. Полыхала вся Средняя Волга.
Остановились на короткий привал: сварить хлебова и немного передохнуть.
– Загнал, батька.
– Куды он торопится-то? – переговаривались гребцы. – Али до снега на Москву поспеть хочет?
– Оно не мешало б…
– По мне, и в Саратове можно б зазимовать. Я там бабенку нашел… мх… Сладкая… Жалко, мало там постояли.
Атаману разбили на берегу два шатра. В один он позвал есаулов, татарских главарей, от мордвы – Асана Карачурина, Акая Боляева…
– Вот чего… Я их объявляю.
– Степан… – заговорил было Матвей.
– Молчи! – повысил голос Степан. – Я твою думку знаю, Матвей.
– Зря не даешь ему сказать, – упрекнул Федор. – Он…
– Я спрашиваю не его!
– Какого черта зовешь тада! – рассердился Федор. – Никому рта не даешь открыть. Не зови тада.
– Не прячься за других. Как думаешь? Говори.
– Что это – курице голову отрубить?.. «Говори». С бабой в постеле я ишшо туды-суды – поговорю. И то – мало. Не умею, не уродился таким. А думаю я с Матвеем одинаково: на кой они нам черт сдались? Собаке пятая нога. У нас и так вон уж сколь – тридцать тыщ.
– Говорить не умеет! А нагородил с три короба. Тридцать тыщ – это мало. Надо три раза по тридцать. Там пойдут города не чета Царицыну да Саратову.
– Они же идут! Они же не… это… не то что – стало их тридцать, и все, и больше нету. Две недели назад у нас пятнадцать было.
– Как ты, Ларька?
– Да меня тоже воротит от их. На кой?..
– Ни дьявола не понимают! – горестно воскликнул Степан. – Иди воюй с такими!
– Чего не понимаем?
– Так будут думать, что сам я хочу царем на Москве сесть. А когда эти появются, – стало быть, не я сам, а наследного веду на престол.
– Ты поменьше кричи везде, что не хошь царем быть, вот и не будут так думать, – посоветовал Матвей.
– Пошел ты!..
– Я-то пойду, а вот ты с этими своими далеко ли уйдешь. Мало ишшо народ обманывали! Нет!.. И этому обмануть надо.
– Для его ж выгоды обман-то.
– А все-то как? Все для его выгоды. А чего так уж страшисся-то, если и подумают, что царем хошь стать? Ну, царем.