Василий Шукшин – Киноповести (страница 161)
– Врет! – крикнули из толпы. – С Самары, только не крестьянин, а с приказу и суды в приказ послан…
– Кх-эк!..
Некоторых Степан узнавал.
– А-а! Подьячий! А зовут как, забыл…
– Алексей Алексеев, батюшка…
– За ребро, на крюк.
– Батюшка!.. Атаман, вечно богу молить буду и за детей…
Подьячего уволокли.
Еще одного узнал атаман – персидского князька, брата юной персиянки, бывшей наложницы своей.
– Князь?.. Засиделся ты здесь. – Жест рукой.
Удар сзади.
– Кто?..
У ног Степана, обгоняя его, заструился резвый ручеек крови.
– Где хоронить, батька? – спросили Степана.
– В монастыре. Всех – в одну братскую…
– И воеводу?
– Всех.
На площадь перед приказной палатой сносили всякого рода «дела», списки, выписи, грамоты… Еще один суд – над бумагами.
– Вали!.. В гробину их… – Степан успел хватить где-то зелена вина и был в том самом состоянии, когда никто не знал, что сделает он в следующую минуту.
– Все, батька!
– Запаляй!
Костер запылал.
– Звони! – заорал Степан. – Во все колокола!.. Весело, чтоб плясать можно. Бего-ом! Зарублю, черти!..
Зазвонили с одной колокольни, с другой, с третьей… Скоро все звонницы кремля вызванивали нечто веселое, игривое…
Степан сорвал шапку, хлопнул оземь и пошел с приплясом вокруг костра.
– Ходи! – заорал.
К нему подстраивались сзади казаки и тоже плясали: притоптывали, подбоченившись, приседали и «ухали» по-бабьи. Подбегали из толпы астраханцы, кто посмелей, тоже плясали.
– Ходи! – кричал Степан. Сам он «ходил» серьезно, вколачивал одной ногой… Странная торжественность была на его лице – какая-то болезненная, точно он после мучительного, долгого заточения глядел на солнце.
Плясали: Ус, Мишка Ярославов, Федор Сукнин, Лазарь Тимофеев, дед Любим, Сенька Резаный, татарчонок, Шелудяк, Фрол Разин, Кондрат – все. Свистели, ухали.
Видно, жила еще в крови этих людей, горела языческая искорка – это был, конечно, праздник. Сожжение самого отвратительного, ненавистного, злого идола – бумаг.
Прибежал откуда-то Матвей.
– Ходи!.. Покажь ухватку, Рязань косопузая.
Матвей с удовольствием пошел, смешно семеня ногами.
Костер догорел.
Догадливый Иван Красулин катил на круг бочку с вином.
– Эге!.. Добре! – похвалил Степан. – Выпьемте, ка-заченьки!
Выбили в бочке дно; подходили, черпали чем попало – пили.
Астраханцы завистливо ухмылялись.
– Всем вина! – велел Степан. – Что ж вы стоите? А ну, в подвалы! Все забирайте! Дуваньте поровну, не обижайте друг дружку! Кого обидют, мне сказывайте!
– Дай дороги, черти дремучие! – раздался вдруг чей-то звонкий, веселый голос. Народ расступился, но все еще никого не видно. – Шире грязь – назем плывет! – звенел все тот же голос, а никого не видно.
И вдруг увидели: по узкому проходу, образовавшемуся в толпе, прыгает, опираясь руками о землю, человек. Веселый молодой парень, крепкий и красивый, с глазами небесного цвета. Ноги у него есть, но высохшие, маленькие.
– Атаман!.. Рассуди меня, батюшка, с митрополитом.
– Ты кто?
– Алешка Сокол. Богомаз.
– Так. Чего ж митрополит?
– Иконки мои не берет! – Алешка стал доставать из-за пазухи иконки в ладонь величиной.
Степан взял одну, посмотрел.
– Не велит покупать у меня!
– Пошто?
– А спроси его? Кто там? – Алешка показал снизу на иконку, которую Степан держал в руках.
– Где?
– На иконке.
– Тут?.. Не знаю.
– Исус! Вот. Так он говорит: нехороший у тебя Исус!
– Чем жа он нехороший? Исус как Исус…
– Во! Он, говорит, недобрый у тебя. Вели ему, батюшка, покупать у меня. Мне исть нечего.
Матвей взял у Алешки иконку, тоже стал разглядывать. Усмехнулся.
– Чего ты? – спросил Степан.
– Ничего.
– Как тебе Исус?
– Хороший Исус. Я б тоже такого намазал, если б умел. Строгий Исус. Привередничает митрополит…
– Где митрополит? – спросил Степан.
– В храме.
– Пошли, Алешка. Сейчас он нам ответит, чем ему твой Исус, не глянется.
– Ты-де обиженный, потому мажешь его такого, – рассказывал Алешка. – А я говорю: да ты что? Без ума, что ли, бьесся? Чо это я на его обиженный? Он, что ли, ноги мне отнял?