Василий Шукшин – Киноповести (страница 158)
– Ну и что?
– Как жа?.. Молодец! А к нам не пошел, хрен старый. Тоже, видно, хитрый.
– Зачем ему? У его своя смета… Им как двум медведям – тесно в одной берлоге. Это от жиру.
– Нет, я таких стариков люблю. Возьму вот и скажу, что Никон со мной идет. А?
– Зачем?
– Так… Народ повалит, мужики.
Матвей молчал.
– Делай как знаешь…
– А ты как думаешь?
– Опять ведь за нож схватисся?
– Да нет!..
– Дурость это – с Никоном-то. «Народ повалит!» Эх, как знаешь ты народ-то!.. Так прямо и кинулись к тебе мужики – узнали: Никон идет. Тьфу! Поднялся волю с народом добывать, а народу-то ни хренашеньки и не веришь. Стало быть, мало мужику, что ты ему волю посулил, дай ему ишшо попа? Ну и дурак… Пойдем волю добывать, только я тебя обману. Так?
Степан уставился на Матвея неподвижным взглядом.
Матвей, недолго думая, подстегнул коня и скрылся в рядах конников.
Пыточный подвал в Астраханском кремле.
На дыбе – Макся. Он уже «куняет» – почти без сознания: так избит. Устали и заплечные, и пищик, и подьячий.
Вошли старший Прозоровский с Иваном Красулиным.
– Ну, как? – спросил воевода.
– Молчит, дьяволенок. Из сил выбились…
Воевода зашел с лица Максе.
– Ух, как они тебя-а!.. Однако перестарались! Зря, не надо так-то. Ну-ка, снимите его, мы с им сейчас поговорим. Эк, дорвались, черти!
Максю сняли с дыбы. Рук и ног не развязали, положили на солому. Воевода подсел к нему.
– К кому посылали-то? Кто?
Макся молчит.
– Ну?.. Чего сказать-то велели? Кому?
Макся повел глаза на воеводу, на Красулина… Отвернулся.
Воевода подумал. И ласково попросил:
– Ну-ка, погрейте его железкой – авось сговорчивей станет.
Палач накалил на огне железный прут…
– К кому послали-то? – все так же ласково спрашивал воевода. – Зачем?
Макся взвыл, забился на соломе. Палач отнял прут, положил его опять в огонь.
– Кто послал-то? Стенька? Вот он как жалеет вас, батюшка-то ваш. Сам там пьет-гуляет, а вас посылает на муки. А вы терпите. К кому послали-то? Мм?..
Макся молчал. Воевода мигнул палачу. Тот взял прут и опять подошел к лежащему Максе.
– Последний раз спрашиваю! – стал терять терпение воевода. – К кому шел?
Макся молчал.
Палач провел прутом по спине.
Макся взвыл.
Воевода встал. Сделался совсем злой.
– Пеняй на себя, парень.
Двадцать пятого мая, в троицын день, с молебствиями, с колокольным звоном провожали астраханский флот под началом князя Львова навстречу Разину.
Посадский торговый и работный люд стоял на берегу. Смотрели на проводы. Ликований не было.
Здесь же, на берегу, была заготовлена виселица.
Ударили пушки со стен.
К виселице подвели Максю, накинули петлю и вздернули.
Макся был истерзан на пытках, смотреть на него без сострадания никто не мог. В толпе астраханцев возник неодобрительный гул. Стрельцы на стругах и в лодках отвернулись от ужасного зрелища.
Воевода понял свою ошибку, велел снять труп. Махнул князю, чтоб отплывали.
Флот отвалил от берега, растянулся по реке.
Воевода с военными иностранцами, которые оставались в городе, направился к кремлю.
Гул и ропот в толпе не утихли, когда приблизился воевода с окружением, напротив, стали определенно угрожающими.
Послышались отдельные выкрики:
– Негоже учинил воевода: в святую троицу человека казнили!
– А им-то что!.. – вторили другие.
Младший Прозоровский приостановился было, чтоб узнать, кто это посмел голос возвысить, но старший брат дернул его за рукав и показал глазами – идти вперед и помалкивать.
– Сволочи! – сказал Михайло Прозоровский. – Как заговорили.
– Иди, вроде не слышишь, – велел воевода. – Даст бог, князь Семен обернется скоро: всех найдем.
– Прижали хвосты-то! – орали.
– Узю их!..
– Сволочи! – горько возмущался Михайло Прозоровский.
Так было в Астрахани.
А вот как было на Волге, пониже Черного Яра.
Разинцы со стругов заметили двух всадников на луговой стороне (левый берег). Всадники махали руками.
– Похоже, татары.
– Они…
– Чего-то надо. Сказать, видно, хотят чего-то.
Степан всматривался в далекий берег.