Василий Шукшин – Киноповести (страница 155)

– Где, какой остров-то?

– Денежный зовут. В семи верстах, вверх.

Бой со стрельцами был предрешен.

Степан со стругами отплыл на луговую сторону. Нагорной стороной (правым берегом) пошла конница во главе с Усом. На стенах города остались Черноярец и Шелудяк. С пушкарями.

Стрельцы действительно не знали о пребывании разинцев в Царицыне. И горько поплатились за свою беспечность.

Они готовились славно и мирно повечерять, как вдруг с двух сторон на них посыпались пули: с правого берега и с воды – со стругов.

Стрельцы кинулись на свои суда. Степан дал им сесть. Но так, чтобы они не поняли, что их заманивают в ловушку.

…Стрельцы выгребались к городу в надежде на крепостные пушки. Налегли изо всех сил на весла.

Сзади, на расстоянии выстрела, следовал Степан, поджимал их к берегу. С берега сыпали пулями казаки Уса.

Это был не бой даже, избиение. Пули так густо сыпались на головы стрельцов, что они почти и не пытались завязать бой. Спасение, по их мнению, было в городе, и они рвались туда.

И когда им казалось, что все, конец бойне, – тут она началась. Самая свирепая.

Со стены города грянули пушки. Началась мясорубка. Пули и ядра сыпались теперь со всех сторон.

Стрельцы бросили грести, заметались на стругах. Некоторые кидались вплавь… Но и там смерть настигала их. Разгулялась она в тот день над их головами во всю свою губительную силу.

Стрельцы закричали о пощаде.

От флотилии Степана отделился один стружок, выгреб на простор, чтоб его с берега и со стены видно было, казак поддел на багор кафтан и замахал им.

Стрельба прекратилась.

Все случилось скоро и просто.

Стрельцы сошли на берег, сгрудились в кучу.

Подплыл Разин, съехал с обрыва Ус.

– Что, жарко было?! – спросил Степан, спрыгнув со струга.

– Не приведи господи!

– Так жарко, что уж и вода не спасала.

– За Разиным поехали?!.. Вот я и есть – Разин. Кто хочет послужить богу, государю и мне, отходи вон к тому камню!

– Все послужим!

– Всех мне не надо. Голова, сотники, пятидесятники, десятники – эти пускай вот суды выйдут, ко мне ближе.

Десятка полтора человек отделилось от толпы стрельцов. Подошли ближе.

– Кто голова?

– Я голова, – отозвался высокий, грузный голова.

– Что ж ты, в гробину тебя?! Кто так воюет? Ты ба ишшо растелешился там, на острове-то! К теще на блины поехал, собачий сын? Дура сырая… Баба. Всех в воду.

К Степану подошли несколько стрельцов.

– Атаман… одного помилуй, он добрый был на походе.

– Кто?

– Полуголова Федор Якшин. Не обижал нас.

– Отпустить Федора! – распорядился Степан.

Почуяв возможность спасения, несколько человек – десятники и пятидесятники – упали на колени, взмолились:

– Атаман, смилуйся!.. Братцы, смилуйтесь!..

Степан молчал. Стрельцы тоже молчали.

– Братцы, я рази вам плохой был?

– Смилуйся, атаман! Братцы!..

– Атаман, верой и правдой служить будем! Смилуйся! – просили.

К Степану пробрался Матвей Иванов.

– Степан Тимофеич…

– Цыц!.. Лапоть… – оборвал Степан. – Я войско набираю, а не изменников себе. Стрельцов рассовать по стружкам, – сказал Степан есаулам. – Гребцами. У нас никого не задело?

Есаулы промолчали. Иван Черноярец отвернулся.

– Кого?

– Дедку… Стыря. И ишшо восьмерых.

– Совсем? Дедку-то…

– Совсем.

– Эх, дед… – тихо, с досадой сказал Степан. И болезненно сморщился. И долго молчал. – Сколь стрельцов уходили? – спросил.

Заспорили.

– Пятьсот.

– Откуда?.. С триста, не боле.

– Эк, какой ты – триста! Три сотни?.. Шесть!

– Пятьсот, – сходились многие.

– Мало, – сказал Степан.

Не поняли – чего мало.

– Надо деду поминки справить. Добрые поминки!

– Пятьсот душ отлетело – то добрые поминки.

– Мало! – упрямо повторил Степан. И пошел прочь от казаков. Оглянулся, сказал: – Иван, позови Проньку, Ивашку Кузьмина, Сеньку Резаного. – И продолжал идти краем берега.

Ночью сидели в приказной избе: Степан, Ус, Шелудяк, Черноярец, дед Любим, Фрол Разин, Сукнин, Ларька Тимофеев, Мишка Ярославов, Матвей Иванов. Пили. Горели свечи.

В красном углу, под образами, сидел… мертвый Стырь. Его прислонили к стенке, обложили белыми подушками, и он сидел, опустив на грудь голову, словно задумался. Одет был во все чистое, нарядное.

Пили молча. Наливали и пили. И молчали… Грустными тоже не были.

Колебались огненные язычки свечей… Сурово смотрели с иконостаса простреленные святые.

Тихо, мягко капала на пол вода из рукомойника. В тишине звук этот был нежен и отчетлив: кап-кап, кап-кап…

Фрол Разин встал и дернул за железный стерженек рукомойника. Перестало капать.