Василий Шукшин – Киноповести (страница 144)
– С радостью нас, – сказала Алена, чокаясь с казаками золотой чарой.
В окна землянки слабо забрезжил свет. Степан осторожно высвободил руку, на которой лежала голова Алены, встал.
– Ты чего? – спросила Алена. – Ни свет ни заря…
– Спи…
– Господи… Хошь маленько-то побудь со мной.
– Побуду, побуду. Спи.
Степан надел шаровары, сапоги… Накинул кафтан и вышел из землянки.
Городок спал. Только часовые ходили вдоль засеки да чей-то одинокий костер сиротливо трепыхался у одной землянки.
Степан подошел к костру… Двое в дым пьяных казаков, обнявшись, беседовали:
– А ты мне ее покажь.
– Кого?
– Эту-то.
– А-а. Не, она для нас – тьфу!
– Кто?
– Эта-то, Манька-то.
– Какая Манька?
– Ну, эта-то!
– А-а! А мы ее обломаем…
– Кого?
– Ну, эту-то.
Степан постоял, послушал и пошел дальше.
Прекрасен был этот рассветный час золотого дня золотой осени.
Свежий ветерок чуть шевелил листья вербы и тальника. Покой, великий, желанный покой объял землю.
Степан вошел в землянку, где поселились Иван Черноярец со Стырем.
Иван легко отнял голову от кафтана, служившего ему подушкой. Спросил несколько встревожено:
– Что?
– Ничего, погутарить пришел. – Степан глянул на спящего Стыря, присел на лежак к Ивану.
– Сон чудной видал, Ваня: вроде мы с отцом торгуем у татарина коня игренева. Хороший конь!.. А татарин цену несусветную ломит. Мы с отцом и так и этак – ни в какую. Смотрю я на отца-то, а он мне мигает: «Прыгай-де на коня и скачи!» У меня душа заиграла… Я уж присматриваю, с какого боку ловчей прыгнуть. Хотел уж прыгнуть, да вспомнил: «А как же отец-то тут?» И проснулся.
– Было когда-нибудь так?
– С отцом – нет, с браткой Иваном было. Однова послал нас отец пару коней купить, мы их силком отбили, а деньги прогуляли. Отец выпорол нас, коней возвернул.
Ивану жалко, что недоспал. Зевнул.
– Ты чего, пришел сон рассказать?
Степан долго молчал, сосал трубку, думал о чем-то.
– Утро ясное, – сказал он вдруг. – Не в такое б утро помирать.
– Ох… – удивился Иван. – Куда тебя уклонило.
– Вот чего. – Степан сплюнул горьковатую слюну. – Прибери трех казаков побашковитей – пошлем к Никону, патриарху. Он в Ферапонтовом монастыре сидит: с царем их мир не берет. Не качнется ли в нашу сторону?
– Какой из попа вояка?
– Не вояка надобен – патриарх. Будет с нами, к нам народ без оглядки пойдет. А ему, думаю, где-нигде – тоже заручка надобна.
– Приберу, есть такие.
– Пошли их потом ко мне: научу, как говорить. Письма никакого писать не будем. Казаки чтоб надежные были, крепкие. Могут влопаться – чтоб слова не вымолвили ни с какой пытки.
– Есть такие.
– Ишшо пошлем в Запороги – к Ивану Серику. Туда с письмом надо, пускай на кругу вычтут.
– Тада уж и к Петру…
– К Дорошенке? Подумать надо… Хитрый он, крутится, как черт на огне. Посмотрим, у меня на его надежды нет.
– Тимофеич, пошли меня к патриарху, – сказал вдруг Стырь. – Я сумею.
– Ты не спишь, старый?
– Нет. Пошлешь?
– Пошто загорелось-то?
– Охота патриарха глянуть…
– Чего в ем? Поп и поп.
– Самый высокий поп… Много я всякого повидал, а такого не доводилось. Пошли.
– Опасно ведь… схватить могут. А схватют – милости не жди: закатуют. Охота на дыбе свою жисть кончать?
– Ну, кому-то и там надо кончать… Я пожил.
– Охота – иди. По путе проведайте про Ларьку с Мишкой – где они?
Замолчали. Долго молчали.
– Досыпайте, – сказал Степан. Поднялся и пошел из землянки.
– Думы одолели атамана, – сказал Иван.
– Думы… – откликнулся Стырь. – Думы – они и есть думы.
– И тебя одолели?
– Меня чего? А охота мне. Ванятка, патриарха глянуть – прям душа заболела.
– Да зачем он тебе?
– А хрен его знает, охота глянуть, и все. По спине его охота, окаянного, похлопать: «Ну, что, мол, владыка?»
– Гляди ты!
Степан сидит на берегу, задумчиво смотрит вдаль.
Солнце выкатилось в ясное небо… Первые лучи его ударили в вербы; по всему острову вспыхнули огромные желтые костры солнца.