Василий Шукшин – Киноповести (страница 134)
– Здорово, атаман! – бодро приветствовал Прозоровский, входя в шатер.
– Здорово, бояре! Сидайте, – пригласил Степан.
– Экая шуба у тебя, братец! – воскликнул Прозоровский, уставившись на дорогую соболью шубу, лежащую на лежанке. – Богатая шуба!
– С чем пожаловали, бояре? – спросил Степан. – Не хотите ли сиухи?
– Нет. – Прозоровский посерьезнел. – Не дело мы вчерась порешили, атаман. Ты уйдешь, а государь с нас спросит…
– Чего ж вам надо ишшо?
– Ясырь надо отдать. Пушки все надо отдать. Товары… Что боем взяли – это ваше, бог с ими, а которые на Волге-то взяли?.. Те надо отдать – они грабленые.
– Все отдать! – воскликнул Степан. – Меня не надо в придачу?
– А ишшо: перепишем всех казаков – так спокойней.
Степан вскочил, заходил по малому пространству шатра.
– Пушки – я сказал: пришлем. Ясырь у нас – на трех казаков один человек. Отдадим, когда шах отдаст нам наших братов, какие у его в полону. Товар волжский мы давно подуванили – не собрать. Списывать нас – это что за чудеса? Ни на Яике, ни на Дону такого обычая не повелось.
– Поведется…
– Пошли со мной! – резко сказал Степан.
– Брось дурить!..
Степан уже вышагнул из шатра, крикнул, кто был поближе:
– Зови всех суды!
– Ошалел, змей полосатый, – негромко сказал Прозоровский. – Не робейте – пугнуть хочет. Пошли.
Воеводы и подьячий тоже вышли из шатра.
– Для чего всех-то?
– Спросим…
– Мы тебя спрашиваем!
– Чего ж меня спрашивать? Вы меня знаете… Писать-то их хочете? Вот их и спрашивайте.
– А ты вели им.
– Я им не воевода, а такой же казак.
Меж тем казаки с торгов хлынули на зов атамана.
– Братцы! – крикнул Степан. – Тут бояре пришли – списывать нас! Говорят, обычай такой повелся: донских и яицких казаков всех поголовно списывать! Я такого ишшо не слыхал. А вы?
Вся толпа на берегу будто вздохнула одним могучим вздохом:
– Нет!
– Говори теперь сам, – велел Степан Прозоровскому.
Прозоровский выступил вперед.
– Казаки! Не шумите… Надо это для того…
– Нет!! – опять ухнула толпа.
– Да вы не орите! Надо это…
– Нет!!!
Прозоровский повернулся и ушел в шатер.
– Скоморошничаешь, атаман! – строго сказал он. – Ни к чему тебе с нами раздор чинить, не пожалел бы.
– Не пужай, боярин, я и так от страха трясусь весь, – сказал Степан. – Слыхал: брата мово, Ивана, боярин Долгорукий удавил. Вот я как спомню про это да как увижу боярина какого, так меня тряской трясет всего. – Степан сказал это с такой затаенной силой и так глянул на Прозоровского, что невольно все некоторое время молчали.
– К чему ты? – спросил Прозоровский.
– Чтоб не пужал.
– Я не пужаю. Ты сам посуди: пошлете вы станицу к царю, а он спросит: «А как теперь? Опять за старое?» Пушки не отдали, полон не отдали, людей не распустили…
– В милостивой царской грамоте не указано, чтоб пушки, полон и рухлядь имать у нас и казаков списывать.
– Грамота-то когда писана! Год назад…
– А нам что? Царь-то один.
На берегу возбужденно гудели казаки. Весть о переписи сильно взбудоражила их. Гул этот нехорошо действовал на воевод.
– Ну что, телиться-то будем? – раздраженно спросил Прозоровский.
– Кому время пришло – с богом, – миролюбиво сказал Степан. – Я ишшо не мычал.
– Ну дак замычишь! – Прозоровский резко поднялся. – Слово клятвенное даю: замычишь. Раз добром не хочешь…
Степан впился в него глазами… Долго молчал. С трудом, негромко, будто нехотя сказал осевшим голосом:
– Буду помнить, боярин… клятву твою. Не забудь сам. У нас на Дону зря не клянутся. Один раз и я клялся – вот вместе и будем помнить.
Воеводы пошли из шатра. Прозоровский шел последним. Он вышагнул было, но вернулся – вспомнил про шубу.
– Не будем друг на дружку зла таить, атаман.
Степан молчал. Смотрел на воеводу. А тот – как бы ненароком – опять увидел шубу.
– Ах, добрая шуба! – сказал он. – Пропьешь ведь!
Степан молчал.
– А жалко… Жалко такую шубу пропивать. Добрая шуба. Зря окрысился-то на меня, – сказал Прозоровский и нахмурился. – Про дела-то твои в Москву писать я буду. А я могу по-всякому повернуть. Так-то.
Степан молчал.
– Ну, шуба!.. – опять воскликнул воевода, трогая шубу. – Ласковая шуба. Отдай мне! Один черт – загуляешь ее на Дону. А?
– Бери.
– Ну, куды с добром! Я сейчас не понесу ее, а вечером пришлю.
– Я сам пришлю.
– Ну и вот, и хорошо, Степан… – Прозоровский прижал руку к груди: – Христом прошу: не вели казакам в город шляться. Они всех людишек у меня засмущают. Вить они сейчас всосутся пить, войдут в охотку, а ушли бы – они на бобах. А похмельный человек ни работник, ни служака. Да ишшо злые будут, как псы.
– Не заботься, боярин. Иди.
Прозоровский ушел.
– Будет тебе шуба, боярин, – сказал Степан.
Ближе к вечеру, часу в пятом, в астраханском посаде появилось странное шествие. Сотни три казаков, слегка хмельные, направлялись к кремлю: впереди на кресте несли дорогую шубу Разина. Во главе шествия шел гибкий человек с большим утиным носом и запевал пронзительным тонким голосом: