Василий Шукшин – Киноповести (страница 132)
Трое направились к одному из костров. Где-то во тьме невнятно пели двое:
«Бедный еж» нашел наконец родную душу.
Утро занялось светлое.
После тяжкой, угарной ночи распахнулась ширь, вольная, чистая. Клубился туман.
Собиралось посольство в Астрахань.
Степан сидел на носу своего струга. С ним вместе на струге были: Иван Черноярец, Стырь, Федор Сукнин, Лазарь Тимофеев, Михаил Ярославов, княжна. Княжна была нарядная и грустная. Степан тоже задумчив. Казаки помяты, хмуры: Степан не дал опохмелиться.
Иван Черноярец распоряжался сборами. Наряжалось двенадцать стругов.
– Князька-то взяли? – кричал Иван. – Как он там?
– Ничего! Маленько харю ему вчерась…
– Напяльте на его поболе. Пусть смеется, скажите! Прапоры взяли?
– Взяли!.. А сколь брать-то?
– Тимофеич, сколь прапоров брать?
– Десять.
– Десять!
Двенадцать стругов пылали на воде живописным разноцветьем. Потягивал северный попутный ветерок; поставили паруса. Паруса шелковые, на некоторых нашиты алые кресты. Двенадцать стружков, точно стая лебедей, покачивались у берега.
К Степану подошел Стырь (казаки подослали):
– Что, Тимофеич, хотел я тебе сказать…
– Нет, – кратко ответствовал Степан. – Гребцам можно по чарке. Иван!..
– О!
– Гребцам – по чарке.
– Добре!
Стырь, печальный, пошел к своему месту. Оглянулся на атамана… Подсел к одному молодому гребцу.
– Васька, ты помнишь, собачий сын, как я тебя тада выручил? – ласково спросил он.
– Помню, диду… А чарку не отдам.
– Пошто? Ты ж как огурчик сидишь! А у меня калган сейчас треснет. Помру, наверно.
– У меня у самого…
– Погодь. Давай такой уговор…
Степан вытащил из-за себя небольшую кожаную сумку с тяжелым, звонким содержимым. Бросил Федору:
– Передай Ивану Красулину, как там будем.
Народу высыпало на берег – видимо-невидимо. Кричали, махали шапками, платками.
Степан шел в окружении есаулов, ничем не выделяясь среди них: на нем тоже было все есаульское. Только оружие за поясом побогаче. Шел он спокойно, голову держал прямо, гордо, чуть щурил в усмешке глаза.
– А не послать ли нам этого воеводу к такой-то матери! – сказал Черноярец. – Тимофеич?
– Дай срок, Ваня, – тряхнем. Весь Дон на дыбы поставим.
Народ ликовал на всем пути разинцев. Люди, испытывающие на себе позор рабства, истинно радуются, когда видят того, кто ногами попрал страх и рабство. Любит народ вождей ярких, удачливых. Слава Разина бежала впереди его. В нем и любили ту самую затаенную надежду свою на счастье, на светлое воскресенье, надежду эту не могут убить в человеке никакие самые изощренные и самые что ни на есть тупые владыки. Народ избирает своего владыку…
С полсотни казаков вошли с Разиным в кремль, остальные остались за стенами.
Чтобы подействовать на мятежного атамана еще и страхом божьим, встречу с ним астраханские власти наметили в домашней церкви митрополита.
– Э! – сказал Степан, входя в церковку и снимая шапку. – Я в Соловцах видал: вот так на большой иконе рисовано. Кто ж из вас Исус?
– Сперва лоб перекрестить надо, оголтеи! – строго сказал митрополит. – Не в конюшню зашли.
Разин и все казаки за ним перекрестились на распятие.
– Так, – это дело сделали. Теперича…
– Всю ватагу привел? – крикнул вдруг первый воевода, покраснев. – Был тебе мой указ не шляться казакам в город, стоять в устье!
– Не шуми, воевода! – Сильный голос Степана зазвучал под невысокими сводами уютной церковки. – Ты боярин знатный, а не выше царя. В его милостивой грамоте не сказано, чтоб нам в город не шляться. Никакого дурна мы тут не учинили.
– Кто стрельцов в Яике побил? Кто посады пограбил, учуги позорил?.. «Никакого дурна!» – сказал митрополит зло.
– Был грех, за то приносим вины наши государю. Вот вам бунчук мой – кладу. – Степан положил на стол перед воеводами символ власти своей. – А вот прапоры наши. – Он оглянулся… Десять казаков вышли вперед со знаменами, пронесли их мимо стола, составили в угол.
Степан стоял перед столом.
– А вот дары наши малые.
Опять казаки расступились… И тринадцать молодцов выступили вперед, каждый нес на плече тяжелый тюк с дорогими товарами.
– Мишка! – позвал Степан.
Мишка Ярославов разложил на столе перед властителями листы.
– Списки – кому чего, – пояснил он.
– Просим покорно принять их. И просим отпустить нас на Дон.
За столом произошло некоторое замешательство. Знали: будет Стенька, будет челом бить царю, будут дары… Не знали только, что перед столом будет стоять напористый человек и что дары (черт бы побрал их, эти дары!) будут так обильны, тяжелы. Так захотелось разобрать эти тюки, отнести домой и размотать… Степан спутал властям игру. Князь Львов мигнул приказным: один скоро ушел куда-то и принес и поставил атаману табурет. Степан пнул его ногой. Табурет далеко отлетел.
– Спаси бог!.. – воскликнул он. – Нам надо на коленках стоять пред такими знатными господарями, а ты табурет приволок. Постою – ноги не отвалются.
Степан явно выхватил инициативу у властей – «прощенческого» зрелища не вышло. Князь Иван Семенович поднялся и сказал начальственно:
– Про дела войсковые и прочия разговаривать будем малым числом.
Воеводы, дьяк и подьячий с городской стороны, Степан, Иван Черноярец, Лазарь Тимофеев, Михайло Ярославов, Федор Сукнин – с казачьей удалились в приказную палату толковать «про дела войсковые и прочия».
Митрополит обратился к оставшимся казакам:
– Я скажу вам, а вы скажите свому атаману и всем начальным людям вашим и подумайте в войске своем, что я сказал. А скажу я вам притчу мудреную, а сердце ваше христолюбивое подскажет вам разгадку: можно ли забывать церкву господню? И как надо, помня господа-бога, всегда думать про церкву его святую.
Казаки слушают.
– Заповедает раз господь-бог двоим-троим ангелам: «О, вы мои ангелы, три небесных воеводы! Сойдите вы с неба на землю, поделайте гуслицы из сухого явору да подите по свету, будто пчела по цвету».
Казаки заскучали. Часть их, кто стоял сзади, тихонько улизнули из церковки.